Чтение онлайн

— Во Франции дамы — украшение общества, — сказал он. — Мужчины при них стараются быть сдержанными, вежливыми, остроумными, вести занимательную беседу, проявлять образованность и изящество манер. Дамы у нас вдохновляют трубадуров на прекрасные песни, а рыцарей — на подвиги, побуждают к благородству и великодушию. У вас же они, бедняжки…

— У нас бабы знают свое место, — усмехнулся присоединившийся в это время к компании капитан Молодец. — У дома — две половины, и женщины — на своей. Оттуда — только в церковь и на рынок — больше им некуда ходить.

— Осенью, заявил флорентинец, осушив свой кубок, — я проезжал через Хотин. И видел на Днестре очень милое местечко, где много женщин собралось стирать белье. Какие там были красавицы! И как им было весело.

— Еще бы, — проворчал рыжеусый воин. — Рядом с каждым таким местечком всегда растут кусты, а в кустах прячутся молодцы. Как же этим дьяволицам не радоваться?

— Выходит, все усилия мужчин напрасны, — заключил ла Брюйер. — Как ни держи женщину взаперти, она найдет лазейку, как только того захочет.

— У нас, молдаван, говорится: стеречь бабу — что стаю зайцев пасти, — согласно кивнул пан Молодец.

И мессер Персивале поспешил записать мудрую пословицу в свою обтянутую кожей книжечку.

Войку внимательно слушал речи старших воинов. Он думал о злобе, звучавшей в голосе обычно добродушного Молодца, и понимал ее причину: год назад Анкуца, красавица жена белгородского рубаки, сбежала от него с проезжим киевским шляхтичем.

— Но есть народы, где на бабье коварство наложена узда, — воинственно продолжал капитан, — и я за это их хвалю, хотя они, как говорится, нехристи. — Широким жестом начальник стяга указал на турецкого пленника. — Их гаремы надежнее наших темниц, и так должно быть везде.

Юнис-бек вопросительно взглянул на Чербула, и тот перевел ему слова рыжего молдаванина.

Молодой осман покачал головой.

— У меня нет еще своего дома и жен, — промолвил пленник, — все, что знаю об этом, услышано мною от старших. Но мудрые говорят и у нас: женская хитрость скалу пробьет. Гаремы, говаривал мой отец, скорее темницы для мужей, поэтому и рвется так мусульманин каждый год на рать.

— Очень может быть, — обрадовался мессер Персивале и приготовился вновь записывать. — Если гаремы были бы раем, как мог бы выводить из них султан полчища турок в поход!

— А по мне, — пан Молодец решительно поднялся с поставленного близ огня седла, — по мне как все мы, мужики, размазни, а бабы — змеи. С гаремами и без них.

Дальше ехали в молчании. Только флорентинец и лотарингец вполголоса переговаривались по-латыни об известиях из Каффы, слышанных в войске и важных для них по роду дальнейшего путешествия. Речь шла о бее Эмине, том самом хитром Эминеке, который, согласно суеверной молве, бежал из Белгорода в лодке, нарисованной им на стене. Пользуясь чарами или нет, Эминек сумел возглавить орды, кочевавшие по степному Крыму, и севернее, за Перекопом. Но власти Каффы, данники татар, затеяли против бея опасную игру в верховной ордынской столице — Сарае, добиваясь его смещения. Генуэзские власти Каффы, по мнению мессера Персивале, не понимали, какую это для них несет опасность.

— Какую же именно, мессир? — спросил ла Брюйер. — Что случится, если один бей, как у них бывает каждый год, лишится бритой головы, а другой воссядет в его шатре?

— А то, синьор, что теперь может вмешаться султан. Держава Сарая вот-вот развалится. Позови Эмин-бей на помощь турок, обещай он султану покорность, — и флот осман немедля появится у Каффы. Тогда владения республики святого Георгия на Великом Черноморском острове окончательно погибли.

— По-моему, — покачал головой Гастон, — судьба Каффы и без того решена.

— Почему вы так думаете? — переспросил Домокульта, не скрывая тревоги.

— Сиятельная Венеция заключила с Мухаммедом перемирие, и пушки на Срединном море смолкли, — пояснил лотарингец. — Теперь они заговорят на Черном. Крымским колониям Генуи скоро не поздоровится, и козни в Орде только ускорят конец.

Оба стяга первыми возвращались в Белгород. Однако известие о победе давно уже достигло крепости. Воины подъехали к ней поздним вечером, и ворота им, радостно чертыхаясь, открыли пьяные солдаты. Люди в городе были пьяны все, вот уже три дня. Капитан Тудор Боур, отяжелевший после великого пира у пыркэлаба, продрал глаза с трудом, но выглядел уже вполне трезвым. Могучий воин обнял сына. Появление Юнис-бека в доме не вызвало у него и тени удивления, как в свое время приход Володимера.

— Все знаю, сын, — промолвил он, — не посрамил ты отца. Теперь позаботься о госте, чтобы его милости было у нас хорошо. Ахмет, — позвал пан Тудор, — отведи лошадей в стойла. И вели полонянке постелить ребятам.

Устрашающий лик татарина, сияя счастьем, исчез в темноте сеней.

Снова старый Белгород, опять его величавые, казавшиеся вечными стены, башни и рвы…

Какая сила неодолимо толкает человека к краю высокого обрыва, к скалистой грани площадки на вершине горы? Что влечет его к черте, где кончается земное и начинается воздушное царство облаков и птиц? И почему ему хочется здесь обнять простор, заполнить его своим ликующим голосом?

Войку и Юнис этого не знали. Но не смогли воспротивиться тому, что заставило их подойти к краю стены цитадели, где небо не закрывала тяжелая крепостная кровля. И захотелось — обоим — расправить крылья, взлететь над бескрайней синью, раствориться в стихии, с которой только в этом месте можно было встретиться вот так, лицом к лицу.

Внизу расстилался не замерзший в ту зиму лиман. По нему, как всегда, ползли ленивые многоножки галер. Поближе чернели недвижные пятна — остовы разбитых турецких кораблей.

Войку знал уже, что почти в день битвы у Высокого Моста к городу подходилтурецкий флот. Османы приблизились ночью, надеясь застать белгородцев врасплох; они успели высадить южнее гавани отряд и даже выгрузили несколько больших осадных пушек. Но люди пана Тудора ударили по десанту, в то время как пушки с крепости повели с судовой турецкой артиллерией яростную дуэль. Бой под тынами порта был упорным, янычары десанта резались с молдавскими воинами свирепо, не желая отдавать захваченного клочка земли. Но турок все-таки сбросили в лиман. А пушки, брошенные ими на берегу и снятые ватагами белгородцев с подбитых галер, остались и пополнили артиллерию крепости. Этим орудиям предстояло еще пострелять в своих бывших хозяев. Остались и круглые каменные ядра, врезавшиеся в известняк башен и стен Монте-Кастро.

— «Нет бога кроме Аллаха», — с благовением прочитал на одной из них арабские письмена Юнис-бек. — Скажи, мой Войку, почему ваши аскеры не стерли эти святые слова?

— Чтобы не прогневался ваш бог, — шутливо отозвался Чербул. — И не перестал, упаси Христос, помогать нам в войне.

Молодой бек усмехнулся.

— Разве ты не знаешь, друг, что это только начало? Аллах может передумать — да простится мне кощунственная речь. Только он ведает, что нас всех ожидает.

За несколько дней, проведенных в Монте-Кастро, молодые люди успели узнать все новости мира. И все они были связаны с самой важной, великой новостью, от которой свет не пришел еще в себя: с первой большой победой над турецкой армией в Европе. Господарь маленькой Молдовы показал христианам, что непобедимых османов можно бить. Но не отвел этим опасности от своей страны.