Чтение онлайн

Подобные проблемы также очевидны в использовании Вятровичем вторичных источников. Он не пытается проблематизировать «Літопис УПА», составленный самими ветеранами ОУН и УПА. Сомнительным является то, что он некритически рассматривает роль активиста ОУН (б) Петра Мирчука, который первым распространил вышеупомянутую подделку о фиктивной еврейке в УПА с целью «опровергнуть» антисемитизм ОУН-УПА [103] ; ветерана УПА Льва Шанковски, который утверждает, что правительство ОУН (б) отдало приказ милиции, чтобы остановить погром во Львове в 1941 году и таким образом спасти евреев [104] , или Владимира Косых, чья повторная публикация документов ОУН была отредактирована с тем, чтобы соответствовать эмигрантским политическим предпочтениям ОУН (б) [105] .

Некритическое восприятие эмигрантских источников ОУН резко контрастирует с тем, как Вятрович относится к ученым, которые не принадлежат к последователям украинской националистической традиции и относятся к ней критически. Он считает попытку Тимоти Снайдера «приравнять антипольские действия к действиям по уничтожению евреев» странной и призывает историка Йельского университета к ответу за то, что он «не в состоянии обосновать утверждение», что «УПА имела политическую программу для реализации её "антипольской” этнической чистки» (стр. 29 абз. 27; стр. 90–91). Вятрович критически относится к работам Владислава и Евы Семашко, обвиняя их в совершении «многих очень серьезных ошибок с целью демонстрации чрезвычайных страданий только поляков и уменьшения числа жертв с украинской стороны». Их работа, по словам Вятровича, содержит «очень много искажений, преувеличений и открытых фальсификаций» [106] . «Историки, — пишет Вятрович, — «должны иметь более бесстрастное отношение к теме, исследовать её солидно, и, прежде всего, искать документы» [107] .

Более серьезной является инсинуация Вятровича о том, что польские и западные учёные намеренно завышают число деревень, сожжённых и разрушенных УПА 11 июля 1943 года: «Польские исследователи, опираясь, в частности, на Семашко, первоначально говорили о 80–90 деревнях, уничтоженных в тот день. Сегодня они говорят о более чем 160. Это используется в качестве подтверждения систематических антипольских действий, произведённых на больших территориях. Я не видел никакой серьезной методологии в подсчёте числа потерь, как с польской, так и с украинской стороны» [108] . Имея в виду атаку УПА 11–12 июля 1943 года польских деревень Волыни, Вятрович пишет: «Масштаб операции… постоянно растет — от нескольких десятков до более чем ста населённых пунктов» (стр. 120); «В показаниях Коморовского идут разговоры об около 60 населенных пунктах, Гжегож Мотыка говорит о 96. В предисловии к сборнику документов, изданному польским Институтом национальной памяти и СБУ в 2005 году, — число выросло до 99, [в книге] Тимоти Снайдера — до 167!» (стр. 120, прим. 205). Но не только цифры таинственно растут в руках этих историков. «Очевидно, что операция, в которой 60 населенных пунктов одновременно являются целью, требует серьезной координации, — это то, что могло содержаться в документальных материалах УПА. Напротив, такая информация, по крайней мере до сих пор не была найдена» (стр. 122). Таким образом, «установить на основе этих ограниченных данных ход массовой акции или любую другую её деталь, к сожалению, невозможно. Тезис о большой операции в ночь с 11 июля и 12 по-прежнему не подтверждается источниками» (стр. 123–124).

Следовательно, «вопрос о том, инициировало ли руководство украинского подполья массовую анти-польскую кампанию, остается спорным» (стр. 129).

Вятрович вводит цифры как наброски, источников не хватает. Как и показания выживших являются ненадежными и предположительно неподтвержденными, так, «к сожалению», и «ответственные и серьёзные историки могут очень мало сказать об этих событиях». В результате те, кто всё же пишет об убийстве УПА, — безответственны: в интервью интернет- журнала «Историческая правда» (подраздел «Украинской правды») на обоих ключевых ресурсах, которые с нетерпением переиздали рассказ Вятровича, говорится: «Мне страшно от постоянно растущего числа, «охота за трупами» в Волынской трагедии», — подчеркивает историк. В 1990 году используемая цифра была по-прежнему близка к 50 000 убитых поляков, а затем мы услышали цифру 75 000, потом 90 000 и 100 000. Более правые историки уже говорят о 250 000, даже 500 000. Поскольку у нас нет методологии, то это всё — жонглирование цифрами» [109] .

Вятрович прав в том, что данные о точном количестве ОУН-УПА жертв по-прежнему являются несколько неопределенными. Мы также согласны, что политизация и инструментализация этой трагедии привела к неудачным искажениям [110] .

Тем не менее представление Вятровичем польской и западной историографии является избирательным и лицемерным: в академических дискуссиях ведущие специалисты по вопросу польских жертв украинских националистов называют число между 60 000 и 100 000 польских и от 10 000 до 20 000 украинских жертв в этом конфликте [111] . Последние исследования показывают, что количество украинцев, убитых поляками, возможно, придется пересмотреть в сторону понижения, в то время как представляется необходимым достижение более широкого консенсуса относительно числа польских жертв.

Существует относительно немного исследований, посвященных вопросу украинских жертв польского террора во время Второй мировой войны. Мотыка ранее говорил о 20000 украинских жертв [112] . В исследовании 2011 года Мотыка снизил свою цифру относительно украинских потерь от рук польского подполья до 10-11000 и 15 000: около 2000–3000 украинцев на Волыни, 1000–2000 в Восточной Галиции и 800010000 на территории современной Польши, 3 000-4 000 из которых были убиты до 1944 г. и 5 000-6 000 — с 1944 по 1947 год [113] .

Если учитывать значимость докладов Михаила Хомяка в местных архивах Альберты, то число украинских жертв польского террора в 1942 и 1943 годах на этнически смешанных территориях, которые входят в состав современной Польши, возможно, придется снизить еще больше. 22 января 1944 г. в отчете Украинского комитета помощи, посланном Хомяку, редактор «Краковских вестей» из Люблинского офиса Украинского Центрального Комитета перечисляет 500 украинских передовых лиц (Ukrains'ki peredovyki), которые стали жертвами нападений со стороны польских сил в 1942 и 1943 годах в Хелме/Холмском районе и Подляшье/Pidliashshia. Украинские потери имели следующее географическое распределение: 269 — в Грубешове (Hrubeshiv/Hrubieszow), 58 — в Холме (Chelm/Kholm), 20 — Бела Подляска (Biela Podlaska/Bila Pilias'ka), 60 — в Замостье (Zamosc/Zamistia), 54 — Билгорай (Bilgoraj/Bilhorai-Tarnohorod), 10 — Красныстав (Krasnystaw/Krasnostav), 5 — Радын (Radyn) и 24 в Люблине (Lublin) [114] . Этот документ не только показывает количество убитых украинцев, но и содержит информацию об их профессиях, которая проливает дополнительный свет на динамику. Неудивительно, что подавляющее большинство жертв были крестьянами; это свидетельствует о социально-экономическом составе населения. Бросается в глаза, однако, чрезмерная репрезентация некоторых коллабораторов: способы защиты местных администраторов и полицейских. Из 500 украинских жертв в списке 177 (или 35,4 %) служили в различных формах, находясь при власти нацистов, а члены Украинского комитета помощи — полицейские, гвардейцы, судебные приставы или старейшины. Тридцать четыре человека были убиты в 1942 году, 4 — в 1941 году, в то время как подавляющее большинство — 462 — в 1943 году; октябрь (92 убитых) и май (91 убитый) являются самыми кровавыми месяцами.

Это, следует отметить, в то время, когда резня УПА волынских поляков продолжалась уже в течение месяцев [115] .

Таким образом, во-первых, появляется причина для дальнейшего сокращения количества украинских жертв польского насилия, по крайней мере на землях современной Польши, где поляки составляли большинство населения и польское подполье было сильнее. Во-вторых, высокий удельный вес исследований различных сотрудников в области украинских потерь показывает, что польский террор против украинцев носил иной характер, чем ОУН (б) антипольские убийства на Волыни, которые, как и ОУН (б) убийства евреев, были идеологически мотивированы и систематически нацелены на этнические меньшинства [116] . В-третьих, насилие не предшествовало кампании УПА на Волыни, но и обострилось после того, как этнические чистки на Волыни уже начались.

Историки Гжегож Грицюк и Гжегож Мотыка в Польше, как и Игорь Ильюшин в Украине и Тимоти Снайдер в Соединенных Штатах, значительно расширили наше понимание о массовых убийствах ОУН-УПА. Ева и Владислав Семашко не историки по образованию. Как участник Армии Крайовой в мероприятиях, Владислав Семашко не является нейтральным наблюдателем. Его дочь Ева — инженер, а не историк по образованию. Оба работают в жанре повествования, которое было описано как националистическое [117] . Тем не менее они десятилетиями собирали и документировали информацию «о выживших», и их выводы нельзя просто сбросить со счетов.

Существует развивающийся консенсус относительно цифр. Тимоти Снайдер приводит число польских гражданских жертв, убитых УПА на Волыни только в 1943 году, 4000060000 [118] . Гжегож Грицюк, проанализировав демографические потоки на Волыни, приходит к выводу, что судьбу 60700 поляков на Волыни необходимо «объяснить» [119] . По мысли Гжегожа Мотыки, эта цифра находится между 70000 и 100000 [120] . Оценки Евы Семашко являются аналогичными: около 60 000 на Волыни в 1943-44 гг., и 32000 в Восточной Галиции в 1944 году. Ее исследование относительно числа жертв — самое подробное на сегодняшний день. Ева Семашко проводит различие между «подтверждёнными смертями» и «жертвами, известными по именам». В 2010 году она округлила число подтвержденных смертей до 88700, из которых 42496 известны по именам [121] . Обновленное исследование, опубликованное в 2011 году, насчитывает 91200 подтвержденных случаев смерти, 43987 людей из которых известны по именам [122] .

Тем не менее Вятрович утверждает, что он «не читал респектабельной работы» об убийствах [123] . Работа Семашко «содержит целый ряд неточностей и преувеличений», — предъявляет претензию Вятрович, добавляя, что «к сожалению, воспоминания не могут служить достаточно надежным источником информации для исследователей» (стр. 18). Вятрович предупреждает, что «историк должен работать осторожно», подразумевая, что это то, что он делает, а приведенные выше ученые — нет (с. 19). Он утверждает, что производство документов также является частью войны, в которой один пытается «оправдать свои собственные действия и обвинить противников» (стр. 23). Вятрович поддаёт сомнению цифры, которые предлагаются в самых детальных исследованиях, но сам не предлагает альтернативных цифр. Цифра должна быть значительно ниже, мы понимаем, и все специалисты ошибаются в своих исследованиях и участвуют в пугающей «охоте за трупами». Нам было бы интересно узнать, какие цифры Вятрович считает правильными. К сожалению, исследователь склоняется к корректирующим нечётким данным: «несколько десятков тысяч убитых с обеих сторон» (с. 32). В этой связи возникает вопрос: если Вятрович не хочет или не чувствует себя компетентным, чтобы привести даже приблизительную цифру числа жертв, что является основанием для его претензии на «симметрию»?