Чтение онлайн

Вятрович пишет, что «использование термина "геноцид” для этих событий осуществляется только с политической, а не научно-познавательной целью и недостаточно для описания особенностей этого конфликта» (стр. 30). Данный рецензент соглашается: термин «геноцид» сам по себе не добавляет к нашему пониманию резни больше, чем нам это помогает понять, скажем, украинский голод 1932-33 годов. Сначала можно подумать, что Вятрович отреагировал на растущую в научном сообществе озадаченностьпо поводу инструментализации истории в некоторых посткоммунистических государствах Восточной Европы [124] . Тем не менее критическое отношение Вятровича к инструментализации геноцида выдает его «страх» «охоты на трупов», его нежелание предоставить хоть какую-то оценку числа жертв в поддержку своего заявления «симметрии» не является показательным для общей осторожности автора в отношении источников или терминологического консерватизма. На самом деле Вятрович не располагает доказательствами, чтобы определять уровень критицизма термина «геноцид» в инструментализации. Во время своего пребывания в должности директора архива СБУ Вятрович позиционировал голод 1932-33 годов как преднамеренный геноцид украинского народа. Серьёзные учёные в данной области оценивают количество смертей от голода в Украине в 1932-33 годах в 2,5–3,9 миллиона человек [125] . СБУ даже представила точную цифру — 10063000 жертв в республике во время Голодомора, или «геноцида голодом» в 1932-33 гг. Сотрудники пришли к такому числу, учитывая самые высокие оценки, включая 3 941000 голодных смертей, к которым добавили 6122000 «нерожденных» детей [126] . В ноябре 2011 года Вятрович громко выступал за геноцид сознания. Одетый в черное и с мегафоном в руке, он прошёл перед парадом в честь памяти Голодомора в Киеве, выкрикивая: «Сегодня мы чтим память миллионов детей, которые были убиты в 32 и 33. Тех, кто мог бы стать будущим Украины. Тех, кто стал потерянным поколением. Наша память может продолжить их жизни» [127] .

Полный скептицизм Вятровича в отношении показаний очевидцев, терминологии и источников не свидетельствуют об академизме, исследовательской философии или методе, но, на наш взгляд, обусловлен темой. Таким образом, в то время как воспоминания выживших после резни ОУН-УПА поляков не могут быть приняты в качестве достаточного основания для историков, свидетельства украинцев, переживших голод, не только рассматриваются как действительный источник, но память о голоде считается критически важной. Геноцид является не научной и политической категорией, когда к нему взывают польские власти, чтобы описать резню ОУН-УПА восточных поляков, но обоснованной концепцией, которая должна приниматься за чистую монету, когда к ней апеллируют украинская власть и Вятрович при описании голода 1932-33 гг. Вятрович выступает против предоставления жертвам ОУН-УПА статуса жертв геноцида — того, чего он добивается для украинцев — жертв Сталина. Исследователь отвергает методологию Мотыки, Семашко и Снайдера для установления количества жертв ОУН-УПА. Было бы хорошо, если бы Вятрович применил их методы в своем деле, рассчитывая точное число никогда не существующих украинских жертв геноцида, и достиг «точного» числа, которое само по себе превысило бы аналогичное число жертв Холокоста.

Такая инструментализация и капитализация человеческих страданий, вопиющими примерами использования которых является Вятрович и его институт, создают трудности со смирением с травмирующей историей ХХ века.

Антон Полонский называет это явление «страданием Олимпийских игр» [128] . Другие относятся к этому как к конкурентному страданию и Холокосту зависти. Такой подход является вопиющим и разлагающим и несёт особенно много рисков, когда используется последователями организаций, которые делали заказы на совершение массовых убийств и сами совершали их.

Показывая украинцев с черно-красным флагом Крови и Земли, Вятрович приравнивает «их» к ОУН-УПА. Это и неуместно, и исторически неточно. Ответственность за убийство лежит на преступниках, их командирах и идеологах. ОУН-УПА в подавляющем большинстве присутствовала на территориях, которые были аннексированы Советской Украиной в 1939 и 1940 годах, и, кроме того, её влияние было ограничено. УПА Клячкивского на Волыни и в Полесье в апреле 1944 года насчитывала 6920 мужчин, число которых к сентябрю 1944 года, когда Советы вернулись, снизилось до 2600 [129] . Советская разведка подсчитала, что 40 % мужчин УПА были добровольцами, а остальные — принудительно мобилизованы. На Волыни план привлечения в ряды был особенно жестоким, в Ровенской области мужчины были мобилизованы под угрозой физического уничтожения [130] . Логично предположить, что цифры были примерно такие же весной и летом 1943 года, в период, когда антипольское насилие УПА достигло своего пика. Таким образом, скорее маргинальной группой вооружённых 6000–7000 ультранационалистов во главе с офицерами, 50 % из которых имели опыт работы пособниками нацистской Германии, было убито примерно в десять раз больше поляков в течение нескольких месяцев [131] . Так как УПА мобилизовала гражданское украинское население для совершения убийств, украинский народ не может нести ответственность за действия небольшой сектантской группы ультранационалистических экстремистов. Хотя это движение убивало во имя Украины, оно высказывалось за незначительную часть своего воображаемого сообщества. Таким образом, Ющенко сделал Украине большую немилость, когда по инициативе Вятровича и других легитимизированных историков определил ОУН и УПА Героями Украины. Когда он идентифицировал украинское государство с ОУН и УПА, посмертно реабилитировал Шухевича, Бандеру, Стецько и поставил задачу перед государственными органами сфальсифицировать убийства, государство взяло на себя моральную ответственность за свои злодеяния.

По наблюдению Павла Хокеноса, эта форма ревизионизма особенно сильна в нелиберальных политических культурах. Украинская — не уникальна в этом отношении: ультранационалистические историки играют важную роль в преувеличении числа крайне правых во многих странах Восточной и Центральной Европы: «Страны, в которых эти дискурсы являются самыми сильными, как правило, имеют высокий уровень антисемитизма и других нелиберальных ценностей. Те идеологии могут быть отражены не только в партийных программах, но и в учебниках, музеях и средствах массовой информации. Некоторые из самых отвратительных крайне правых движений, такие как неофашистская партия Джобик (Jobbik) в Венгрии, выросли из правого крыла ревизионистских отделов истории» [132] .

Может возникнуть соблазн интерпретировать сокрушительное поражение Ющенко в качестве подтверждения провала его исторической политики. Тем не менее это может оказаться преждевременным. Напротив, она осмелела и призвала диаспоры ультранационалистов добиваться реабилитации ветеранов ОУН и УПА в Канаде [133] . В Украине, как положено, политика узаконила многие требования крайне правых, таких как Всеукраинское объединение «Свобода» и его неофашистские партнёры.

Для многих людей среди украинских крайне правых отрицание — больше вопрос идентичности, чем исторического исследования. Свобода приняла практический подход к отрицанию. В августе 2011 года ее активисты захватили и разграбили лагерь археологов, которые пытались подсчитать кости жертв ОУН-УПА в бывшей польской деревне Островки (Ostrowki) [134] .

Трудно понять, как эта инструментализация истории не будет иметь негативного влияния на польско-украинские отношения. Опросы показывают, что растущее число поляков связывают простых украинцев с убийствами УПА и этническими чистками [135] . Однако, несмотря на попытки «посторанжевой революции» отождествить бандеровцев с украинцами, большинство польских исследователей установили важное различие между украинцами и участниками организаций, которыми совершались убийства. Когда Ющенко по рекомендации Вятровича сделал Шухевича официальным Героем Украины, Польский Институт национальной памяти опубликовал целый том, посвященный «праведным» украинцам, пытавшимся скрывать польское гражданское население от убийц ОУН-УПА [136] .

Франциска Брудер указывает на сомнительность академической надёжности ультранационалистических идеологов, которые не принимают во внимание основные стандарты научного метода.

Общественные и исторические дебаты не ведутся в вакууме. Конечно, могут быть противоположные позиции, различные фокусы, различные акценты на источники, но исторические исследования должны опираться на признанные стандарты работы с источниками, которые ни один историк не может игнорировать, чтобы его репутация не потускнела. Кроме того, при оценке источников и исторических ситуаций историки должны придерживаться определенных ценностей, например, закрепленных во Всеобщей декларации прав человека [137] .

«Вторая украинско-польская война. 1942–1947» не дотягивает до минимальных академических стандартов. Несмотря на использование арсенала записок и амбициозные попытки ректора Сергея Квита узаконить это, по мнению данного рецензента, она не может быть принята в качестве научной работы, и это после того, как с некоторым колебанием рецензент согласился пересмотреть её. Скорее всего, эта работа является пропагандистской и опубликована преемниками организаций, ответственных за злодеяния. Этнические чистки и массовые убийства гражданских лиц — не «война», но военная преступность. В 2001 году Международный уголовный трибунал постановил, что в 1995 году резня в Сребренице была актом геноцида [138] . Сегодня кампания ОУН-УПА 1943 года против мирного польского населения будет квалифицироваться в соответствии с Конвенцией ООН 1948 года о предотвращении и наказании преступления геноцида как «преднамеренное и систематическое уничтожение полностью или частично этнической, расовой, религиозной или национальной группы». Для нас вопрос, был ли это геноцид или нет, имеет второстепенное значение. Однако попытки релятивизации зверств в масштабах десятков сребреников путем избирательного использования источников и пересмотра нарушений прав человека в массовом масштабе, как «войны», являются недопустимыми. В доказательство того, что невозможно доказать, Вятрович ставит государственную консолидацию выше прав человека. Рецензируемая книга, по сути, представляет собой пример ультранационалистической политической активности под видом академических исследований. Так как автор не придерживается принятой научной практики, то издание не должно быть принято научным сообществом.

Несмотря на это, позиция Вятровича заангажирована. «Вторая украинско-польская война. 1942–1947» привносит мало с точки зрения деконструкции мифов, если есть какое-либо понимание событий на Волыни в 1943 году. Даже еще меньше, чем такого рода мифотворчество поддерживает любые перспективы примирения, либо между Украиной и Польшей, либо внутри самой Украины.

В связи с фальсифицированной оценкой убийства восточных поляков членами ОУН-УПА данный рецензент не рекомендовал бы книгу «Вторая украинско-польская война. 1942–1947» ни ученым, ни преподавателям, ни студентам. Тем не менее критическое вступление работы могло бы быть использовано в качестве объекта исследования в высших учебных заведениях при изучении ультраправого ревизионизма и методов запутывания. Как и «Ставлення ОУН до євреїв», оно иллюстрирует культуру исторического отрицания того, что в сочетании с самостоятельной виктимизацией питает рост числа крайне правых. На фоне текущих событий в Украине это тревожит.

Мы настоятельно рекомендуем эту книгу североамериканским партнёрам, в частности, администрации Украинского исследовательского института в Гарварде, которая финансировала исследования Вятровича, выполненные в архивах Лебедя, и способствовала изданию данной работы. У неё есть все основания задуматься над последствиями сотрудничества Гарвардского университета с деятелями такого рода. Украинские исследования уже давно пытаются провести грань между научной и ультранационалистической активностью. Эта книга затрагивает серьезные вопросы не только академической целостности, но и фундаментальных прав человека.