Чтение онлайн

— Вот, — Альберико показал нацарапанный им план. Ход и правда был недлинный — начинался у мельницы за деревней, а вёл в винный погреб. Ну правильно, куда же ещё-то!

— А погреба не заперты? — уточнил Орсо.

— Конечно, заперты, я приказал всё запереть, — дёрнул плечом баронский сын. — Но замки там там не навесные, а врезные, и ключи есть внутри, прямо в подвале.

— А если дверь снаружи завалена?

— Выбьем, — уверенно заявил хрупкий наследник.

— Гранатами взорвут, — добавил Родольфо.

— Что ж, это план. — Орсо набросал на обрывке газеты приказ, отдал Родольфо. — Приписать рядового Джустино к ударному полку в должности проводника. Все свободны.

Альберико неторопливо, с достоинством удалился. Родольфо посмотрел ему вслед:

— Ты ему веришь?

— Вообще-то нет. Но в засаду он не приведёт — не того поля ягода. А если он попросту наврал про подземный ход, Микелино зря натопается, и всё. А этого потом повесим за обман.

— Ты серьёзно? — Изумление в глазах Родольфо было неподдельным. Не ожидал от тихого доброго приятеля?..

— Серьёзнее некуда. Мы тут не шутки шутим, пусть все выучат, наконец. А то у нас половина часовых дрыхнет на постах, я замучился их ночами будить! Совсем страха не имеют, кошкины дети…

— Ну… тогда будем надеться, что наш мальчик не набрехал, — осторожно подытожил начальник штаба.

— Пусть служит, барон драный, — усмехнулся Орсо. — Сортовой аристократ, тоже мне… Жил бы он в столице — наверняка сидел бы в первых рядах «интереснейшего общества», слушал «брата» Мауро с разинутым ртом!

Ночь и следующий день прошли в торопливых сборах; вечером, в лёгких летних сумерках вся Освободительная армия числом уже в восемь тысяч бойцов, не считая дозоров, остающихся охранять дороги, двинулась на юг.

Жара уходила, отпускала пыльные долины и оливковые рощи из своих объятий. Когда солнце опустилось за горы, на стены глинобитных домиков, нагретые за день, выбежали гекконы и захлопали пастями, ловя вечерних мошек. Переливчатый свист гекконов-самочек наполнил воздух. В садах по сторонам дороги осыпались абрикосы — в этом году некому было их убирать, садоводы или вступили в Освободительную армию, или укрылись в горах. Падающие на землю перезрелые плоды поедали мелкие шустрые черепашки, иные сами величиной не больше абрикоса. Зелёные, серые, бурые ящерицы убирались с дороги, из-под шагающих ног, оставляя в пыли волнистые следы. В последних солнечных лучах, брызнувших из-за кромки гор, пронёсся на закат стремительный канюк, мелькнуло белое брюхо, и самые зоркие успели разглядеть, что в его мощных лапах трепещет мышь. В рощицах по берегам ручьёв распевались краснохвостые соловьи — их звонкие песни, падающие, как хрустальные капельки, отчётливо неслись сквозь вечный шум старых кривых олив. Осро вдруг вспомнилось, что в столице соловьи другие — они не звенят, а свистят, неожиданно и резко, там никто не считает их вопли пением… От реки наползала прохлада, уютно пахла дорожная пыль, фыркали лошади, то здесь, то там в марширующих колоннах затягивали песню, и всё было мирным, домашним, как будто не было настоящей опасности и все военные дела — словно игра, понарошку… Каким-то не своим, извне пришедшим чувством Орсо понял, что многие уже завтра поплатятся за это игривое, пустяшное настроение. И одним из них может быть он сам.

Откуда же это берётся? Что за картины виделись ему, когда они в гостинице беседовали с Адой? Что за мысли преследовали, когда он бежал по ночной Саттине после выстрела в брата Родджио? Его — и чужие, понятные — но не до конца, созвучные моменту — но не полностью, будто бы он должен всё это помнить, но откуда?.. Он никогда не бывал на войне, но знал, как выглядят залпы орудий, как шипит в воздухе ядро, летящее прямо в него, как грохочет и звенит, бросаясь в атаку, волна кирасир, как разом поднимается дымок над каре, только что сделавшим слитный залп… Сидя на своей смирной лошадке, которой не требовалось управление, чтобы спокойно топать в колонне, он ощутил на руках жирную чёрную грязь — землю, перемешанную с кровью, почуял острую кислую вонь сгоревшего пороха, различил по содроганию земли далёкий, как прибой, гром барабанов, рассыпающих дробь сигнала «атака в галоп»…

Что это и откуда — время ли сейчас думать? Важно ли это перед первым боем — а ведь он может начаться намного раньше, чем ему кажется, если на колонну наткнётся не выловленный авангардом разъезд? И всё же это имеет какое-то значение — эх, почему он не спросил тогда у Ады? Постеснялся, что она примет это за выдумки? Ну вот теперь не у кого спросить, выпутывайся как знаешь!

Стемнело уже по-настоящему, из-за гор выкатилась лежащая на боку молодая луна, и командиры батальонов передали по колоннам приказ соблюдать тишину — больше никаких песен! Конные разведчики то и дело приносили новости о том, что совсем недавно по этой дороге проезжали айсизские части — отчётливо видны следы подков, и навоз ещё свежий… Мрачный Родольфо, ехавший в голове колонны, приотстал и дождался командира:

— Будем атаковать с марша? Ты уверен?

— Придётся! Следы, которые мы видим, — это от разосланных разъездов. До утра они где-нибудь на постое, значит, новостей от них Поллена не получит. Да, мы должны атаковать с марша, рано утром, и не останавливаться. Когда подойдут войска из Кобальи, мы не знаем, терять время и дожидаться их нельзя. Когда бы ни подошли, пусть тоже сразу атакуют, а что остаётся…

— Там опытные военные, они откажутся так делать, — покачал головой Родольфо. — Это не по правилам…

— А убивать нонкомбатантов — по правилам? Деревни жечь — это по правилам? А изменников плодить?!

— Да что ты на меня-то злишься, — растерялся начальник штаба. — Я тут при чём? Я с тобой согласен! Но выучка и привычка…

— Да плевал я, — махнул рукой Орсо. — Не захотят воевать без правил — пусть лучше тогда и не приходят. Ещё им сопли утирать и уговаривать есть кашку за маму, за папу? Пусть катятся к бесам со своими привычками!

— Разговор командиров прервал Полидоро — подскакал на своем мохнатой коняге и торопливо доложил, что прибыл курьер с севера. А следом за ним, не дожидаясь позволения и вообще не церемонясь, подъехал и соскочил с седла Будай.

— Господин, — он поклонился Орсо и протянул ему большой красный конверт, замызганный по краям, помятый, но с целыми печатями. — Это из Кобальи, от генерала Мазины.

— Спасибо, друг. Полидоро, посвети!

В жёлтом луче фонаря Орсо, помогая себе зубами, торопливо оторвал угол конверта, вытянул лежащий внутри лист постовой бумаги, развернул, мельком убедившись, что внизу, по текстом, стоит генеральская подпись и прилепился красный оттиск личной печатки… Пробежал глазами несколько строчек, вздрогнул, вернулся к началу, перечитал ещё раз, медленнее, заставляя себя не торопиться и изучить каждое слово — не показалось ли… Молча отдал листок Родольфо, а сам бездумно сжал в пальцах конверт, с усилием разорвал пополам, потом ещё раз, потом ещё… Красные лепестки закружились в дорожной пыли, и тут же были втоптаны в неё тяжёлыми сапогами.

Родольфо знаком велел Полидоро поднести поближе фонарь, прочёл письмо, хмурясь и потирая пальцем лоб, вопросительно глянул на Орсо:

— Это что вообще значит? Они там совсем?..

— Если опустить оскорбления, — тихо пояснил Орсо, — это значит, что мы идём на бойню. И возвращаться уже поздно — позади дозоры, впереди Техеро, под боком этот проклятый замок… в на севере предатели.

Будай стоял молча, ожидая приказов; Орсо повернулся к нему:

— Спасибо за весть. Ты свободен.

— Ты идёшь на бой, господин, — зинал упрямо склонил голову, — я тебе нужен.

— Я не могу тебе приказать. — О Творец, ещё и это! Пережить бы кобальские новости, так тут ещё и упрямый фанатик…

— Можешь, господин, — просиял Будай. — Конечно, можешь! Мы твои!

— Езжай со мной, — устало сказал Орсо. — Для тебя будет задание, когда мы доберёмся до Поллены.

Колонны продолжали мерно шагать в ночи, замешательства стоящих на обочине командиров никто особенно не заметил. Кроме Минноны. Встревоженная всадница на гнедой кобыле выехала из темноты: