Чтение онлайн

Возвращаться в театр не хотелось, а провести время до конца оперы было негде. Прохаживаясь по площади, я незаметно для себя оказался в здании железнодорожного вокзала, который, к моему удивлению, находился в центре города и замечательно вписывался в него. Пассажирские поезда тут заходили прямо в вокзал, как во двор, а доставив пассажиров, пятились назад, разворачивались где-то на стрелках и уходили на места стоянки. Не знаю, хорошо ли, удобно ли это для железнодорожников, но для пассажиров, приезжающих в Ригу, это очень удобно: выйдя из поезда, они сразу оказываются в центре города; такое встретишь не везде.

Когда я вернулся в театр, было около двадцати четырех часов. Опера закончилась, и шумливая публика густыми толпами растекалась во все концы. Солдаты и офицеры торопливо и весело занимали места на скамейках открытых кузовов грузовых автомобилей, раскрывали свои плащ-палатки, стараясь полностью завернуться в них, особенно укрывая голову, затем хорошенько умащивались на скамейках, плотнее прижимаясь друг к другу, ведь ехать предстояло почти два часа под дождем и ветром, умноженных быстрым движением. Офицеры проверяли солдат и приказывали укрываться получше.

Наша знаменитая плащ-палатка! Она под стать русскому советскому солдату! Она крепка и вынослива, не пропускает ни воды, ни ветра, а в сочетании с шинелью или ватной курткой хорошо согревает в осенне-зимнюю стужу. И при все этом — легка и малогабаритна! За время войны к плащ-палатке мы так привыкли, что и потом не хотелось с ней расставаться.

Усевшись, солдаты затянули веселую песню, и под ее аккомпанемент мы тронулись в обратный путь.

Но я, несмотря ни на что, не мог успокоиться и в тяжелом самобичевании проехал всю дорогу молча.

В конце марта 1945 года штаб корпуса перебазировался на хутор. Хутор был старый, с добротными постройками, включая дом в четыре комнаты, два больших каменных сарая с огромными сеновалами, большой забетонированный винный подвал и несколько мелких хозяйственных строений. Судя по строениям и окружающим хутор плантациям кормовых трав и корнеплодов, по большому количеству прохудившихся молочных бидонов здесь была далеко не бедная ферма, но теперь она пустовала, и где ее рачительный хозяин, знал, наверно, только он сам да его высшие хозяева, тщательно где-то замаскировавшиеся.

Некоторые отделы штаба и канцелярии политотдела корпуса разместились в доме, остальные службы обосновались по разным хозяйственным постройкам. Батальон связи со всем своим громоздким хозяйством, включая автофургоны с рациями и другими спецмашинами, целиком вместился в каменные сараи. Командный пункт предпочел бетонированный подвал. Уже более недели шли упорные и кровопролитные бои. Наши войска глубоко вклинились в оборону противника, угрожая отрезать Тукумс. Для развития успеха подтягивались свежие силы. Прибыла и штрафная рота полного состава. Не думаю, чтобы моему начальнику было известно, что я уже имею опыт работы среди штрафников, однако он тут же командировал в эту роту именно меня.

Познакомившись с личным составом роты и прежде всего с ее командным составом, я пришел к выводу, что офицерский и сержантский состав роты подают хорошие надежды, а это главное условие боеспособности. Каждый из командного состава этой роты уже побывал не раз в горячих схватках с врагом и обладал большим военным опытом. Грудь каждого была украшена не одним боевым орденом, а правый рукав — не одной нашивкой о ранении. Множество раз эти люди водили свои роты, взводы и отделения в атаки и на штурмы вражеских позиций.

Что же касается самих штрафников — это были в своем большинстве уголовники-рецидивисты, преимущественно бандиты, взломщики и тому подобные элементы, имеющие по несколько судимостей и отбывающие длительные сроки заключения, замененные на штрафроту; разумеется, в боях они еще не участвовали. Это был тяжелый контингент. Редкий из них стремился честно смыть с себя позорное пятно. Многолетняя судимость, годы, проведенные в тюрьмах и лагерях, кажется, были им не в тягость; однако каждый из них уже хорошо знал, что возврат к нормальной человеческой жизни теперь лежит через активное участие в войне и особенно через воинский подвиг. Но, правду говоря, мало кто из них мечтал о подвиге — такое дело было не в их характере. Убить человека безоружного, да еще из-за угла, а то и просто спящего в постели — это «ремесло» они не презирали, а вот о подвиге во имя Родины, во имя их же отцов, матерей, жен и детей они и слушать не хотели. При разговоре на эту тему многие их них опускали глаза, смотрели в землю, а некоторые демонстративно разглядывали тучи на небе или верхушки деревьев.

Из индивидуальных бесед с отдельными штрафниками, из их разговоров между собой на их собственном помойном жаргоне нетрудно было понять, кто для них наиболее опасный враг: это милиционер — схвативший их за преступную руку на месте преступления, следователь — вынесший обвинительное заключение, судья — объявивший приговор, и тюремная администрация; каждого из этих людей они называли по-своему, грязными словами, именами и кличками. Что касается отношения к фашистам, то и на этот счет у них было свое мнение. Фашистский бандит для них — свой брат. Видно, не зря захватчики искали опору на оккупированной территории прежде всего среди заключенных и лиц уголовного мира — рыбак рыбака видит издалека.

В этой роте подвергнутых наказанию людей, помимо уголовников, было процентов десять-пятнадцать настоящих штрафников — из числа провинившихся солдат, сержантов и старшин, осужденных военными трибуналами за те или иные преступления, совершенные по преимуществу в тыловых частях. Этот контингент был уже не обузой, а опорой командного состава роты.

Тяжело приходилось командирам штрафной роты, готовя такой смешанный и трудный состав к наступлению. Нужны были огромная сила воли, настойчивость, мудрость и упорство, чтобы добиться необходимых результатов, прежде всего — строжайшей дисциплины и неукоснительного выполнения приказов. Именно эти качества нашлись у командного состава штрафной роты. Они умело использовали хотя и незначительную, но все же сознательную часть штрафников, которые, понимая свою вину, стремились честно искупить проступок перед Родиной; и одновременно искусно воздействовали на чисто психологические особенности уголовников — их продажность, беспринципность, бесхарактерность. Так, в ежедневном труде, командиры все более цементировали свою роту, подготавливая людей к бою. Поработав с неделю в этой роте, я вернулся в полит-отдел.

«Вас срочно вызывает полковник!»

Так получилось, независимо от меня, что я один в политотделе корпуса остался без отпуска, хотя и по возрасту, и по стажу службы — никого старше меня в политотделе не было. Многие наши офицеры ездили на побывку домой. Другие, кому некуда было ехать или кто не знал еще адресов своих родственников на освобожденных территориях, побывали на отдыхе в санаториях Рижского взморья. К командующему корпусом, начальнику политотдела, начальнику штаба и другим высшим офицерам корпуса приехали жены и гостили у них до конца войны; некоторые из них даже устроились к нам на службу, например жена командующего, будучи квалифицированной машинисткой, работала в штабе корпуса. Словом, пришел и мой черед на отпуск.

— Ну что? Поедешь в санаторий или домой, — спросил мой начальник полковник Епифанов.

— Ну конечно домой! У меня жена, четверо детей, разве можно их променять на санаторий!

— Да-а-а, — протянул начальник, — далеко тебе ехать, долго проездишь. Можешь и победу проездить. Но отказать тебе я не могу. — Езжай! — согласился полковник. — Зайди в отдел кадров, оформи там документы. Когда все будет готово, доложи мне. Хочу послать с тобой жену домой, к детям, у меня ведь их тоже четверо, по матери они больше скучают, чем об отце. Тебе ведь по пути, ты же через Челябинск едешь?