Чтение онлайн

— Скорее, скорее же, — говорил несчастный. — Спешите, не то турки, пожалуй, захватят или всадят новую пулю...

Действительно, стрельба еще продолжалась, но впереди были грузинцы, и наступления турецкой кавалерии нечего было опасаться. Мы сообщили об этом раненому. Он, казалось, ничего не видел и не слышал. Тем не менее, как только кончилась перевязка, он быстро, как бы желая предупредить чужую помощь, застегнулся и вскочил в фургон. Видя это, у меня явилась надежда на благополучный исход раны. Но уж в три часа ночи майора Гоппе не стало в живых. После смерти его остались вдова и несколько сирот-малюток...

В славном и жарком деле 3 июля под Карсом северские драгуны понесли сравнительно ничтожную потерю; из офицеров тогда только один был слегка ранен; теперь, благодаря несчастной случайности, в ничтожной перестрелке, которую «делом» нельзя назвать, драгуны лишились двух офицеров — одного временно, другого навсегда. Дагестанцы потеряли трех офицеров, из которых один был убит. Начальник тушинской сотни, капитан Натиев. тело которого не раз уже знакомилось с нулями, получил две новые раны: в голову и ногу; по счастью, обе раны не принадлежат к числу тяжких.

Когда раненых увезли и место очистилось от кавалерии, генерал Шульц и я подъехали к конной батарее, только что снявшейся с передков возле грузинцев. Она готовилась открыть огонь против горы Большая Ягны, где все еще заседала турецкая кавалерия. Наводчики хлопотали у винта орудий. В это время послышался выстрел нашей девятифунтовой батареи. Первая же граната хватила в самую средину расположения неприятеля, на самой верхушке горы. Конные артиллеристы также не захотели остаться в долгу и пустили несколько ловких выстрелов. Наша потеря была хотя отчасти отомщена; турецкие всадники убрались, скрывшись за противоположный склон горы. Пехоте нечего было делать.

В турецком лагере тем временем все еще шевелились. Их батальоны продолжали двигаться, будто стараясь обойти нас с левого фланга. С час, если не более, войска оставались в выжидательном положении, пока не выяснилось, что серьезного дела ожидать нельзя. Мы не хотели нападать; цель рекогносцировки была достигнута; неприятель же не обнаруживал намерения обеспокоить нас на обратном пути. Вышедшей было из Кюрюк-Дара на выстрелы бригаде пехоты приказано вернуться в лагерь: после небольшого отдыха стал отходить и наш отряд.

Только в это время, когда уж ничего не было, чтобы поддержать нервную систему, почувствовалась вся тягость жары, голода и жажды. Голод еще кое-как мы утолили благодаря захваченным некоторыми предусмотрительными людьми закускам; но воды не было. Несчастные солдаты по каплям искали воды между впадин камней, где некоторая влага задерживалась еще иногда от недавнего дождя. Очень многие не в силах были идти, так пекло солнце Одни в истомлении опускались на землю и клали ружье подле себя; другие брели как тени за своими частями. Велено было сделать привал и послали за фургонами, чтобы подвезти ослабевших. Мне передавали, что более или менее истомленных жаром до упадка сил оказалось до 300 в двух полках и что несколько десятков поступило даже в больницу.

Я не захотел ждать. Одна моя мечта была добраться возможно скорее до лагеря, укрыться от этого жгучего солнца, промочить пересохшее горло водой. Г-н Уиллер тоже ехал со мной; товарищ его ускакал еще раньше. Несмотря на усталость, мы погнали лошадей частью рысыо, частью галопом. Лошади точно чувствовали, чего мы от них хотим и бежали быстро; быть может, и им хотелось поскорее очутиться в лагере. Мы возвратились часа в три; войска же стянулись только к шести-семи часам. В этот тягостный день мы сделали до пятидесяти верст.

Не знаю, удалось ли в эту рекогносцировку с точностью определить силы Мухтара-паши; но, во всяком случае, с позицией его войск можно было ознакомиться.

Как велико число войск, которыми располагает Мухтар-паша, я до сих пор не мог добиться. Беспрерывно слышатся самые разноречивые мнения. Одни говорят сто батальонов, другие тридцать пять. Самую численность турецкого батальона определяют различно. Мы привыкли считать, что в турецком таборе или батальоне от 400 до 500 человек; здесь же имеются сведения о каких-то громадных батальонах в 700, даже 900 человек. В этом лабиринте цифр и мнений очень трудно ориентироваться. Очень может быть, что начальство, как и подобает ему, знает хорошо действительную силу турок, но в таком случай неизвестно, зачем эти сведения удерживаются в тайне, давая поле самым широким предположениям. В настоящее время, без сомнения, предположения эти клонятся к преувеличению неприятельских сил. До неудачного боя под Зевином турецкие силы исчислялись так: в Карсе — до 20 батальонов; некоторые уменьшали даже и это число; в корпусе Мухтара-паши, считая войска зевинского укрепленного лагеря и отряд, действовавший против генерала Тергукасова, - от 45 до 50 батальонов; наконец, турецкие войска, расположенные у озера Вана и имевшие возможность окружить Баязет, имели, говорят, до 13 000, по крайней мере, эта цифра произносилась в тот момент, когда ванский корпус был разбит вернувшимся эриванским отрядом. Численность батальонов определялась тогда в 400–500 человек. Таким образом, турецкая армия, не говоря о войсках, находившихся в Батуме и по Черноморью, имела против александропольского и эриванского отрядов от 80 до 90 батальонов, численностью от 40 до 45 тыс. человек. Быть может, эти силы в настоящее время несколько увеличились: во-первых, курды, которые долго находились в выжидательном положении, склонились теперь, после нашего отступления, на сторону турок; во-вторых, часть турецких войск, выдвинутых на персидскую границу, стянута к отряду Измаила-паши, действующему против генерала Тергукасова, так как турки убедились, что Персия сохранит нейтралитет благодаря «дружелюбному» вмешательству Англии. Во всяком случае можно сказать, что мы не имеем верных сведений о неприятеле, как не имели их и перед зевинским сражением. В лазутчиках здесь недостатка нет, и они играют не последнюю роль в нашей стратегии и тактике; но я вынес искреннее убеждение, что на сообщения этого сорта людей крайне рискованно полагаться. Во время осады Карса они каждый день тешили нас повествованиями о необыкновенных успехах нашей бомбардировки, о том, что то-то разрушено, другое взорвано, что орудия на Арабе или Карадаге подбиты, что жители бунтуют и выгоняют из крепости гарнизон. Между тем в день снятия осады карсские укрепления едва ли не были грознее, нежели в то время, когда мы впервые увидали их в начале мая; оборона Карса приняла было даже наступательный характер, так как вперед было выдвинуто несколько новых батарей; жители же Карса, как я уже говорил, не только не обнаружили ужаса и паники, а сами принимали участие в обороне; даже женщины, переодетые в военный костюм, выходили против нас и жертвовали своей жизнью, отстаивая стены родного города; это доказало дело 3 июня, впереди Аравартана. Если таким образом лазутчики прежде добывали себе хорошие деньги, эксплуатируя наши успехи, то в настоящее время они поют иные песни, не скупясь на сообщение сведений «предостерегательного» характера; эти друзья наши, видите ли, крайне озабочены, чтоб мы не наткнулись на новый Зевин. Осторожность, а быть может и другие соображения, побуждают теперь нас к преувеличению сил неприятеля; лазутчики — народ ловкий, они подмечают настроение расспрашивающего и, подобно г-ну Суворину, никогда не прочь «новую монету подержать в руках». Они похожи на опытных гадальщиков, сразу понимающих, с кем приходится иметь дело и о какого рода «судьбе» должна идти речь; придет девушка, они заговорят о красивом блондине или брюнете; явится потертый жизнью господин — они заговаривают о «большом интересе», о выигрыше в 200 000 р.

В этом отношении турки поставлены в несравненно выгоднейшее положение. Мы живем и не можем не жить открыто: каждый день толпы турок бывают в лагере, кругом расположены поселки и деревни. Что это население далеко не всегда дружелюбно к нам, доказательством может служить следующий факт. На днях американский корреспондент и я проезжали через село, находящееся почти среди нашего лагеря, и остановились попоить лошадей. Какая-то женщина, бормоча на своем: непонятном для нас языке, очевидно, ругательства, схватила камень и пустила в нас; тут же стояло несколько турок, любовавшихся этой сценою; у каждого из них на груди были жестянки, выданные ради свободного доступа в лагерь. Мы, без сомнения, только посмеялись этому неожиданному проявлению женской ненависти, которая, как нарочно, попала на самых невинных и вовсе не воинственных людей; но дерзость подобного обращения у самого лагеря не могла не показаться нам очень характерной. Вполне понятно, что это население, можно сказать, живущее с нами, имеет все средства знать, что творится в нашем лагере, сколько у нас батальонов, эскадронов или сотен, каким числом орудий мы располагаем, как стоим, какая часть пришла и кто куда двинулся. Все эти сведения, разумеется, очень быстро и удобно передаются в лагерь Мухтара-паши. И передачей этих сведений руководит уж конечно не корысть, не низкая продажность, как у наших лазутчиков, а патриотическое чувство ненависти к врагу или религиозный фанатизм, во всяком случае, побуждения гораздо более уважительные, нежели «новая монета».

Можно себе представить теперь, с какой улыбкой встречаем мы, русские и иностранные корреспонденты, ходящие здесь, в штабе, мнения, да и не только мнения, но и кое-что гораздо догматичнее мнений, относительно необходимости всевозможных стеснений печати по поводу военных известий и корреспонденций с театра войны. Я не мог даже подозревать, чтоб у нас так много было вольнопрактикующих цензоров, как их оказалось здесь, особенно после неудач, вынудивших наше отступление. Иной даже в грамоте плох, двух фраз не сумеет склеить на письме и кроме «Нивы» ничего не читает; но и гот во всеуслышание не стыдится поднимать свой «авторитетный» голос против военных корреспонденций и вообще в пользу всевозможных стеснений печати. Послушать этих господ, так кроме реляций, на которые ни один сколько-нибудь порядочный военный историк не станет ссылаться, нельзя ничего другого печатать. Можно еще, впрочем, писать хвалебные гимны, воспроизводя какие-нибудь необыкновенные подвиги состоящих при штабе, о том, как такой-то геройски проскакал, передавая приказание, как гранату разорвало чуть не на носу его лошади и пули свистали между пальцев. «Нужно быть специалистом, чтоб писать корреспонденции с театра войны», — часто случается слышать здесь, и каждый раз приходится отвечать: «Кто же мешает этим специалистам? Где скрываются они и отчего не пишут или не опровергают того, что неправильно написано неспециалистом?» О том, какие мелочи интересуют и производят переполох среди этих рыцарей цензуры, можно судить из того, что некоторые здесь серьезно обиделись по поводу описанной мной, в несколько ироническом тоне, сценки, как при передвижении Корпусного штаба требуется «лошадь генерала». Некто публично высказал по этому поводу, что в этом случае усматривается новое, неопровержимое доказательство, что «корреспондентов не следует терпеть в армии»; другие, впрочем, были снисходительнее: они предавали остракизму только гражданских корреспондентов. Но, как нарочно, на днях явился повод для преследования и военных корреспондентов. Некто, как все здесь говорят, из служащих в Корпусном штабе напечатал в «Московских ведомостях» очень верную характеристику одного полковника Генерального штаба; по крайней мере, все его узнали. Не надо и говорить, что ни одна серьезная статья не заслужила столько внимания, как это описание, которое, в сущности, лишено всякого общественного значения и которое, как касающееся исключительно личности и хлестко написанное, с радостью встречено было бы разве на страницах «Петербургского листка». Теперь одни не без удовольствия вчитываются в эту «военную» корреспонденцию; другие собираются сделать «историю» автору ее — «специалисту».

Долгом считаю, однако, оговориться: все сказанное здесь относительно цензурных поползновений не относится лично к командующему корпусом. Напротив, не раз мне приходилось слышать от генерал-адъютанта Лорис-Меликова фразу: «Пусть пишут что хотят», когда некоторые из подчиненных его не в меру усердствовали по гасильнической части. Корпусному же командиру мы обязаны, что столичные корреспонденты освобождены теперь от здешней цензуры, как это и следует на основании утвержденных военным министром правил цензуры: комиссии Главного штаба, как поставленной в более беспристрастные условия, совершенно достаточно, чтоб не допускать до времени опубликования тех известий, который могли бы причинить какой-нибудь вред в военном отношении. Просматривая свои корреспонденции в печати, я еще раз убедился, что не нужно обладать особыми специальными сведениями, чтоб не опубликовать чего-нибудь такого, чем мог бы воспользоваться неприятель; для этого достаточно только обладать здравым смыслом. Но ручаюсь и говорю на основании опыта, что совсем в ином виде появлялись бы мои корреспонденции, если б они не избегали той цензуры, которая установлена была здесь над нами и которая до сих пор действует относительно иностранных корреспондентов и посылаемых нами телеграмм. На днях мне не дозволили телеграфировать о движении турок против отряда генерала Тергукасова на. том основании, что турки могут узнать, что мы знаем о их движении! Через два-три дня я прочел телеграмму с этим известием в газете «Кавказ», куда, как и в «Московские ведомости», военные депеши посылает г-н Волховской, один из служащих в здешнем штабе. Сколько известно, г-н Волховской сам себе цензурует депеши и корреспонденции; по крайней мере, он не подчинен «нашему» цензору, подполковнику Генерального штаба Воинову. Благодаря этому мы еще раз мог ли убедиться, что сколько цензоров, столько и цензур. У нас это выражение должно быть гораздо употребительнее известной поговорки «Сколько голов, столько и умов»...

Еще должен я сказать, что совсем «не штабные» отношения встречаем мы в войсках. Здесь, среди сражающихся, среди лиц, непосредственно несущих на своих плечах все тягости войны, мы, корреспонденты, постоянно встречаем самый радушный прием. Один солдат, с которым мне случилось разговаривать еще на Владикавказской железной дороге, узнав о цели моего путешествия в армию, выразился в том смысле, что этим путем, по крайней мере, государь и родные будут знать, что творится в армии, что она не затеряется бесследно и не забудется на далекой чужбине. С тех пор, вращаясь среди войск, деля с ними походы, я не раз испытывал то уважение, которое проявляется в них к нашей миссии. Не однажды случалось слышать мне выражение уверенности, что наша печать не покривит в своем слове, что мы, корреспонденты, сумеем выяснить и не побоимся печатать «правду». Наши доблестные войска не опасаются «правды» — они домогаются ее. Они за нее, потому что она за них...