Чтение онлайн

Люди вокруг переговаривались, теснили друг друга, но вокруг Абдул-бека сохранялось пустое пространство. Белад всегда умел держать окружающих людей на понятном им расстоянии.

– И кто только разрешил пустить этого русского в город? – спросил высокий толстяк с красным лицом, на которое стекал пот из-под фески; судя по виду, торговец зерном, а может быть, тканями.

– Великий визирь, – почтительно ответили ему из толпы. – Говорят, что Эссет-Мегмет-паша уговорил его разрешить похоронить русского на христианском кладбище.

– А я бы не пускал вовсе гяуров в город, – важно произнес лавочник, обтирая платком пухлые щеки. – Пусть бы его закопали на свалке среди отбросов.

Абдул-бек обернулся и выбросил руку с быстротой змеи, метнувшейся из-под камня. Стальные пальцы белада проникли под крашеную бороду и ухватили говорящего за горло. Тот всхлипнул и принялся хватать ртом воздух.

– Это ты будешь гнить среди отбросов, сын свиньи и шакала! А он был один из нас!

– Он был неверный! – крикнули из толпы.

– Он был воин! – прорычал табасаранец, готовый излить свою ярость на любого, кто осмелится приступить к нему хотя бы на шаг. – Мадат-паша был храбрейший из храбрых! Не было у меня лучшего врага и не будет!.. А вы, собаки… вы недостойны даже глядеть на него…

Он швырнул полузадушенного лавочника под ноги толпе, и та попятилась в страхе. А бек безбоязненно повернулся к людям спиной, вытянулся и положил руку на эфес сабли, приветствуя уходящего в последний путь кровника.

А колеса повозки, копыта коней все так же стучали по каменным мостовым Шумлы. И трубачи поднимали горны и бросали в воздух короткие такты траурного военного марша. Василий горбился на козлах, а Замятнин сжимал челюсти и скрипел зубами, не видя уже никого, кроме синей спины провожатого, турецкого офицера, выделенного комендантом.

Гусары конвоя, чувствуя, что на них сейчас направлены тысячи глаз, прямили усиленно спины, зная, что обязаны с честью доставить своего генерала на один из холмов вражеской крепости.

Совсем молодой александриец, державшийся в первой шеренге за дрогами, неожиданно совершенно по-детски шмыгнул вдруг носом, и большая слеза выкатилась у него из глаза.

– Подбери сопли, гусар! – рявкнул вполголоса едущий рядом усатый вахмистр, не замечая, что у самого дрожит подбородок и прыгают стянутые «чешуей» [63] щеки…

Снег падал крупными хлопьями, ложился слоем на плечи и спину извозчика, совершенно уже залепив висевшую на правой лопатке жестяную бляху с выбитым номером. С Конногвардейской улицы санки свернули в переулок того же названия, и здесь ветер начал стегать лицо, словно колючим веником. Софья Александровна поправила платок и сдвинулась вправо, норовя укрыться за широким кучерским армяком. Но затем бодро шагавшая лошаденка взяла левей, на Таврическую, а там, повинуясь громкому чмоканию хозяина, вошла, даже почти вбежала в длинную кишку Сергиевской и остановилась у десятого от угла дома.

Патимат, поджидавшая в арке, выбежала навстречу, большими, почти мужскими рукавицами смела снег с боковин и помогла княгине спуститься вниз. Мадатова вынула руку из муфты, разобрала монетки и протянула извозчику четвертак. Подумала и добавила еще гривенник. Мужик принял монетки в рукавицу, обшитую кожей, и ссыпал в бездонный карман.

– Премного вами благодарен, ваше сиятельство. Как месяц минует, поедем еще князя Валериана Григорьича навестить. Пусть она, – кучер кивнул в сторону Патимат, – отыщет меня на бирже. А мы так завсегда с удовольствием.

Он снова чмокнул и весело потрусил прочь. Софья Александровна направилась было к подъезду, но Патимат ухватила ее за рукав.

– Приехал какой-то, спрашивал вас. Говорит, давно знает, еще с Карабаха. В дом пригласила, не захотел. Сказал, подождет лучше на улице.

На той стороне против следующего дома стояла карета, запряженная четверкой красивых и дорогих, видимо, лошадей. От экипажа легко шагал в глубоком снегу, спешил невысокий человек в генеральской тяжелой шинели. Он широко улыбался, снимая на ходу шляпу почему-то левой рукой, обнажил высокий лоб, продолженный к макушке залысинами, и совершенно седые виски.

Мадатова ахнула, кинулась было вперед, поскользнулась и, если бы не верная и зоркая Патимат, непременно упала бы.

– Сергей Александрович! Дорогой мой! Какими судьбами…

Новицкий пробежал последние несколько шагов и склонился перед княгиней. Та обхватила его застывшими ладонями прямо за щеки и поцеловала в почти голый череп.

– Откуда? Какими судьбами? – живо повторил вопросы Новицкий. – Волею службы да своими желаниями. Приехал получить новое назначение, представиться государю и, разумеется, на вас поглядеть.

– А почему бы не наоборот? – лукаво уколола его Мадатова. – Приехали бы навестить старых знакомых да заодно показались бы при дворе. Но я вас таким экипажем одолжить не смогла бы.

Новицкий улыбнулся почти виновато.

– Карета Георгиадиса Артемия Прокофьевича, если вы еще помните его по Тифлису. Узнав, что направляюсь к вам, почти навязал мне ее силой. Сказал, что это лишь малое проявление чувств, которые он испытывает, когда слышит имя генерала Мадатова.

Софья Александровна почти фыркнула и недовольно поджала губы.

– Но я ее сейчас отпущу. Темир, – он обернулся к высокому мощному человеку, пересекшему мостовую за ним след в след. – Скажи кучеру, что может уже уезжать. А мы с тобой как-нибудь доберемся.

– Конечно, – поддакнула ободрившаяся княгиня. – Не надейтесь, я вас рано не отпущу. А потом найдете себе лихача.

– Разумеется. Но Темира, уж извините, я придержу при себе. Он теперь мне не только друг и помощник, а еще даже нянька.

Он повернулся боком, и Софья Александровна увидела, обомлев, что правый рукав шинели генерал-лейтенанта Новицкого заканчивается протезом, обтянутым черной перчаткой.

Мадатова открыла рот, но Новицкий оказался быстрее.

– Уже привык, – сказал он с очевидной, не напускной веселостью. – И даже почти не болит. Но иногда справляться бывает сложно. Тогда я зову Темира. Или, вернее, он как-то постоянно приходит сам…

Пока обедали, Темир стоял вплотную за стулом Новицкого, готовый при необходимости помочь управиться с ножом, салфеткой, отставить или пододвинуть тарелку. Но Сергей Александрович, отметила Мадатова, и сам обходился почти без его помощи. Присутствие молчаливого горца стесняло ее, она больше расспрашивала, чем рассказывала, и Новицкий отвечал ей охотно. Рассказал, что Ермолов живет в своем имении почти полным затворником; он заезжал к нему, но Алексей Петрович принял его столь холодно, что, кажется, лучше не принимал бы и вовсе.