Чтение онлайн

Средства, отпускаемые из Читы Семеновым на содержание дивизии Унгерна, были ничтожны, поэтому ему оставалось лишь реквизировать, чтобы существовать. Зато барон и ничьей власти над собой не признавал вплоть до ближайшего окружения Семенова, и сам атаман предпочитал попусту не тревожить давно ему известного своим нравом барона Романа.

Интендант Унгерна генерал Казачихин, в конце концов угодивший под суд в Харбине, потом оправдывался: — Одевать, вооружать, снаряжать и кормить тысячи людей и лошадей — это при современной дороговизне чего-нибудь да стоит! Источником была только реквизиция. Ею долги платили и покупали на нее… Мое положение было какое? Не сделать — барон расстреляет, сделать — атаман может отдать приказ и расстрелять.

Поселок Даурия был окружен сопками, на одну из которых вкатили товарный вагон караульным форпостом, откуда тянулся телефонный провод в штаб. В гарнизоне строго отладили быт с мастерскими, швальнями, электростанцией, водокачкой, лазаретом, тюрьмой. Когда Унгерн служил в этих местах хорунжим в Аргунском полку, в Даурии начали строить каменную церковь, теперь законченную, но неосвященную. Вояка-барон, заявлявший себя «человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву», приспособил храм под артиллерийский склад, который в 1920 году взорвут при отступлении.

Всю осень 1918 года войско атамана Семенова праздновало избавление от красных, но бывший любитель запить Унгерн теперь сделался абсолютным трезвенником и раздражался далеко слышными застольями в Чите, считая, что там все «катится по наклонной плоскости». В его крепости Даурия, вроде рыцарского замка с беспощадным хозяином, было не до выпивки. За дисциплинарный проступок здесь могли забить до смерти. Иной раз лупили так, что у жертвы отваливались куски мяса. Производили это китайцы березовыми палками, прозванными «бамбуками», кладя человеческую жизнь на рубеж двухсот ударов.

Унгерн не скрывал свои симпатии к палочной дисциплине, вспоминая Николая Первого и Фридриха Великого. Но барон превзошел императора и короля: за проступки не только порол своих офицеров, но и немедленно разжаловал их в рядовые. Справедливость у потомка рыцарей была поистине железная: он мог приказать утопить офицера за то, что тот подмочил при переправе запасы муки; заставить интенданта сожрать всю пробу недоброкачественного сена.

Унгерновская беспощадность к своим офицерам, возможно, связывалась с его давнишним пристрастием к простой жизни, когда спят на полу и едят из общего котла, как всегда делал он и командиром сотни в полку Врангеля. Казаки как тогда, так и сейчас уважали его, а даурские солдаты за заботу о них даже прозвали 32-летнего барона «дедушкой».

В ноябре 1918 года Р. Ф. Унгерн фон Штернберг получил чин генерал-майора от Г. М. Семенова, избранного в октябре на Войсковых Кругах Забайкальского казачества Походным атаманом Амурского и Уссурийского казачеств, Войсковым и Походным атаманом Забайкальского казачьего войска, бывшего в должности командира 5-го Приамурского корпуса; в ноябре же атаман Семенов был утвержден казачеством командующим Отдельной Восточно-Сибирской армией.

Приезжавший в то время в Даурию корреспондентом эстляндец А. Грайнер так описал свои впечатления об Унгерне:

«Передо мной предстала странная картина. Прямо на письменном столе сидел человек с длинными рыжеватыми усами и маленькой острой бородкой, с шелковой монгольской шапочкой на голове и в национальном монгольском платье. На плечах у него были золотые эполеты русского генерала с буквами А. С, что означало «Атаман Семенов». Оригинальная внешность барона озадачила меня, что не ускользнуло от его внимания. Он повернулся ко мне и сказал, смеясь: «Мой костюм показался вам необычным? В нем нет ничего удивительного. Большая часть моих всадников — буряты и монголы, им нравится, что я ношу их одежду».

На территории Забайкалья при правлении атамана Семенова были разные темницы, где содержали и пытали арестантов, но даурская тюрьма Унгерна запомнилась многим больше всех. Связано это, как ни странно, с тем, что больше свозили в нее не пленных красных, а своих, как на гауптвахту, и всех подозрительных. Например, периодически Унгерн объявлял войну спекуляции, пьянству и проституции. И если сам Семенов в этом ключе лишь однажды заточил в монастырь прелюбодеек-жен офицеров, то Унгерн у себя за решетками перевоспитывал такой народ до потери сознания. Грайнеру по этому поводу он сказал:

— Я не знаю пощады, и пусть ваши газеты пишут обо мне что угодно. Я плюю на это! Я твердо знаю, какие могут быть последствия при обращении к снисходительности и добродушию в отношении диких орд русских безбожников.

Грайнер также отметил:

«Меня удивило, что он, оказывается, религиозен, ведь я разговаривал с ним как с человеком, который не боится ни Бога, ни дьявола».

Подручным в «перевоспитании», начальником гауптвахты в Даурии барон сделал бывшего военнопленного австрийца Лауренца: своего земляка по австрийскому городу Грацу — где, как Унгерн утверждал, он родился. Через два года Роман Федорович выскажет обоснование своей неумолимости:

— Некоторые из моих единомышленников не любят меня за строгость и даже, может быть, жестокость, не понимая того, что мы боремся не с политической партией, а с сектой разрушителей всей современной культуры. Разве итальянцы не казнят членов «Черной руки»? Разве американцы не убивают электричеством анархистов-бомбометателей? Почему же мне не может быть позволено освободить мир от тех, кто убивает душу народа? Мне — немцу, потомку крестоносцев и рыцарей. Против убийц я знаю только одно средство — смерть!

Его заявление перекликается с таким же нахальным кредо другого монархиста из Белой гвардии — Дроздовского, полк чьего имени и после смерти этого генерала был неувядаем как в беспощадности к себе, так и к противнику. У Дроздовского в дневнике это звучало: «Два ока за око, все зубы за зуб». Паназиатски-фанатичный Унгерн и православно-«отчеканенный» Дроздовский тем не менее сходятся, логически додумывая до конца необходимость беспощадно карать коммунизм.

Барон Унгерн настолько по-восточному верил в Судьбу, что вечерами в одиночку прогуливался верхом по сопкам вокруг Даурии, откуда то и дело слышался жуткий вой волков и одичавших собак. Он один знал и постоянно ездил к месту, где обитал филин, уханье которого было хорошо слышно по ночам. Однажды Унгерн не услыхал этих привычных ему звуков и решил, что пернатый любимец болен. Барон приказал дивизионному ветеринару немедленно скакать в сопки, чтобы «найти филина и лечить его». Из всего этого позже у харбинского поэта Русского Зарубежья А. Несмелова родится замечательная «Баллада о Даурском бароне».

18 ноября 1918 года в результате переворота в Омске адмирал А. В. Колчак стал там Верховным правителем Российского государства и Верховным главнокомандующим всеми белыми вооруженными силами в России. Атаман Г. М. Семенов отказался это признать, выдвинув своих кандидатов: генерала Деникина, генерала Хорвата или Атамана Оренбургского казачества А. И. Дутова.

Не долго мешкая, одновременно Семенов прервал телеграфную связь Омска с востоком и стал задерживать на железной дороге грузы, идущие через Читу в Омск, на запад. Колчак, видимо, тихо ненавидевший Семенова с тех пор, как тот не захотел его принять на станции Маньчжурия, а потом говорил, так сказать, «через губу», теперь решил поставить атамана на место.