Вожди белых армий
Шрифт:
В это время атаман Семенов привлекает окружающих своей широкой натурой, умением много пить, не пьянея, горячей участливостью и чувствительностью. Как пишет один из его биографов: «Во всем, что касалось власти, он обнаруживал колоссальную интуицию, какое-то почти бессловесное понимание обстоятельств».
Люди, знающие Григория Семенова с детства, соратники, как, впрочем, и когда-то высокопоставленный над ним Врангель, недооценивают его, и член войскового правления Гордеев, детский товарищ атамана, говорит: — Я хорошо знаю Семенова. По моему мнению, он ни над чем не задумывается. Что-нибудь скажет одно, а через десять минут — другое. Кто-нибудь из близких людей может посоветовать что-то, Семенов с ним согласится, а через некоторое время соглашается с другим. Такие свойства характера привели к тому, что он совсем измельчал.
В то же время один из офицеров окружения Колчака, например, считал Семенова «умным, вернее, очень хитрым человеком». Он уточнял: «Настоящим атаманом своей казачьей вольницы он не являлся, наоборот, эта вольница диктовала ему свои условия». В своих мемуарах бывший главком колчаковских войск генерал Сахаров напишет: «Семенов-то сам хорош, семеновщина невыносима! — это в Забайкалье повторялось почти всеми на все лады».
Такие утверждения отстоятся позже, когда Семенов станет в этих краях, так сказать, атаманом номер один, а весной 1918 года истинная антибольшевистская вольница царит в Забайкалье. На железнодорожной станции Пограничная базируется отряд шашек в сто есаула Калмыкова. Сложился он из группы офицеров, к которым примкнули уссурийские казаки. Около Харбина действовал тысячный отряд полковника Орлова, а также отряд полковника Маковкина из китайских добровольцев в 400 человек. В трехстах верстах от Харбина на станции Эхо стоял некий артиллерийский отряд с несколькими орудиями.
В зоне КВЖД формировался Колчаком отряд охранной стражи Китайской железной дороги из добровольцев, насчитывающий уже 700 стражников. «Чисто железнодорожными силами», как рассказывал позже Колчак, командовал генерал Самойлов. А генерал Плешаков, не имевший пока никаких бойцов, начал в этом районе с формирования большого штаба. Все эти отряды, «мини-армии», подразделения, части и т. п., и т. д. никому не подчинялись.
А. В. Колчак в январе 1920 года перед своим расстрелом на чекистских допросах в Иркутске данную ситуацию так резюмировал:
«Все эти отряды образовались как-то стихийно, самостоятельно. Никто определенными планами не задавался, и поэтому лица, которые стояли во главе таких отрядов, были совершенно независимы и самостоятельны, тем более что иностранцы поддерживали Семенова и Калмыкова. Англичане поддерживали немного Орлова — это единственное, что англичане делали, и поддерживали главным образом только материально, потому что оружия у них не было. Французы присылали немного оружия Семенову, но мало. Американцы никакого участия ни в чем не принимали».
В мае 1918 года атаман Семенов, переформировав свой отряд, пополнив его добровольцами, вновь вторгается в большевистское Забайкалье, но опять ему не удается дойти до Читы и захватить ее. Атаман расстроен, но вдохновенно делится со своим другом детства Гордеевым грезой, которую тот потом так описал:
«Семенов мечтал в интересах России образовать между ней и Китаем особое государство. В его состав должны были войти пограничные области Монголии, Барга, Халха и южная часть Забайкальской области. Такое государство, как говорил Семенов, могло бы играть роль преграды в том случае, когда бы Китай вздумал напасть на Россию ввиду ее слабости».
Барон Унгерн вскоре по прибытию к атаману Семенову был назначен комендантом железнодорожной станции Хайлар, что стояла городом на одноименной реке вглубь Китая за «семеновской» станцией Маньчжурия.
Тут Роман Федорович Унгерн стал военным советником при монгольском князе Фушенге, состоящем на службе у атамана Семенова. Князь командовал восемьюстами всадников самого дикого и боевого племени Внутренней Монголии — харачинов. Год назад они били войска правительства Урги (Улан-Батора), среди которых был ранен пулеметчик Сухэ-Батор, будущий друг русских коммунистов и позже председатель Монгольской Народно-Революционной партии. Потом Фушенга воевал за японские интересы с китайцами.
Распоряжаться головорезами-харачинами мог только такой «железный» барон, как Роман Унгерн. Он и был их командиром, в то время как князь Фушенга лишь внешне царствовал.
В августе 1918 года белые партизанские части Семенова в очередной раз наступали по Забайкалью, и Унгерну с его монгольскими молодчиками приказали проучить казаков приаргунских станиц, воевавших за Лазо — теперь командующего войсками красного Забайкальского фронта. Для этого нужно было угнать у друзей Лазо 18 тысяч овец, но монгольские джигиты по бесшабашности прихватили большинство поголовья из гуртов казаков Семенова…
Был грандиозный скандал, хотя Унгерн, быстро разобравшись в ошибке, вернул скот семеновцам. Полностью же поправить дело не выходило, так как породистых овец испортили, когда гнали вперемешку с баранами, и те оплодотворились не в срок. Также часть их успели продать и сожрать монголы. Но никто даже из-за этого не посмел тягаться непосредственно с бароном, «неприкасаемость» которого по его нраву и близкой дружбе с самим Семеновым держалась тут на высшей отметке.
Высок был авторитет Унгерна и среди японских офицеров. Они мгновенно уловили его неподдельный интерес к Востоку, знание буддизма, полное отсутствие симпатий к Западу. Унгерн провозглашал, что Япония способна противостоять как американскому и европейскому империализму, так и русскому большевизму.
Русский офицер Унгерн, монархист до мозга костей, шел, так сказать, рука об руку с политикой Токио в отношении Китая. Но он даже превосходил японских политиков, вмешивающихся в китайские дела, идейно утверждая, что восстановление в Китае свергнутой императорской династии Цинь на престоле является «волшебным ключом к будущему всего человечества, центральной нотой вселенской гармонии», как пишет Л. Юзефович в своей книге «Самодержец пустыни. Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга» (М., «Эллис Лак», 1993).
Идеологическая схема Унгерна здесь была в том, что равновесие в данной части земного шара может воцариться, если воспарит эта маньчжурская династия за счет двух рычагов: возвышения Монголии и роли буддизма. Маньчжурией в России называли граничащую с Монголией северо-восточную часть Китая, «увенчанную» станцией «Маньчжурия», с которой командовал своими партизанами в первой половине 1918 года атаман Семенов.
Все это очень похоже на чувства, идеи, обуревавшие вице-адмирала Колчака до его превращения в Верховного правителя при близком знакомстве Александра Васильевича с Японией осенью 1917 года.
В августе 1918 года произошло антисоветское восстание Чехословацкого корпуса, и долгожданная Чита перешла к атаману Семенову из рук чехословацких легионеров и добровольцев А. Н. Пепеляева. В сентябре Григорий Михайлович обосновал здесь свою резиденцию в гостинице «Селект». Барон же Унгерн разместился далеко от Читы — в старинном забайкальском поселении Даурия поблизости от русско-китайской границы.
В Даурии, которая станет плацдармом Унгерна на два ближайших года, барон стал формировать свою Азиатскую конную дивизию. Сначала она называлась по-разному: Туземный корпус, Инородческий корпус, Дикая дивизия, — но главное, что основу этого войска составляли бурятские и монгольские всадники. На штабных же должностях и в артиллерии служили преимущественно русские, при дивизии открыли военную школу для подготовки офицеров из бурят и монголов.