Чтение онлайн

Рассказывая, Борисов копался в папке. Отыскав очередную пачку фотографий, протянул Андрею. Это оказались снимки с места происшествия – он взял их, но просмотрел без особого желания: невелика радость – рассматривать окровавленные трупы. Он же не криминалист.

На первых фотографиях, ещё одетая в нежно-голубое платье, Кузнецова казалась противоестественно умиротворённой, даже счастливой. Спящей. Потом её раздели и на груди стала заметна рана, но на неё-то Андрей и не смотрел – лишь удивлялся поджарому телу пожилой женщины. Неужели ей и правда сто сорок шесть лет? Больше восьмидесяти и не дашь.

– Тут, где она в платье, даже ран не видно, – отметил он, возвращая снимки. – Выглядит, будто спит. Как дети догадались, что Кузнецова убита?

– Так они и не догадались, – старательно ровняя пачку фотографий, словно это карточная колода, ответил Толян. – Залезли в дом, увидели бездвижную, подошли поближе. Решили, умерла. Сняли на телефоны. Дома кто-то проболтался родителям и показал запись. Те труповозку вызвали, ну и нас заодно. Человек-то одинокий, а труп такой необычный… Когда сердце прихватывает, на лавку улечься не успевают… Ещё и нарядные такие.

Так, слово за слово Андрей и вытянул у Борисова всю информацию: что из свидетелей у них одна только Марина Бодайко, у Кузнецовой, оказывается, есть молодая наследница, зовут её Кира Багрянцева, но живёт та в Москве – в Малой Талке и Староберезани отродясь не бывала и неизвестно, будет ли. Упомянул, что прошлым летом бабке на месте прежней развалюхи построили новые хоромы и значит, деньги у неё водились немалые, да только вот откуда? Тяжело вздохнув, Толян резюмировал:

– Как по мне, выглядит всё так, будто она знала, что вот-вот помрёт. Сам посуди: жила себе и в ус не дула почти до полутораста лет. А тут как перемкнуло: принялась документы в порядок приводить и дом новый строить. Ерунда какая-то. И ты ещё с ходу заявил – «убили всё-таки». Чуешь, как мне интересно? Давай уже, колись!

– Да не в чем особо колоться, – помолчав, вздохнул Андрей. – К делу ты это всё равно не пришьёшь.

– Ладно, ладно! Давай уже, признавайся в старых грехах!

– Вот именно, что старых. Двадцать пять прошло. Мне тогда восемь лет только исполнилось.

– Двадцать пять? Дай угадаю, – проницательно усмехнулся Толян. – Ты, как и эти оболтусы, тоже забрался в дом к «Бабе-Яге»?

– Ну да, – Андрей неловко дёрнул плечом, испытав лёгкое смущение от стародавней дурацкой выходки. – Жребий вытянул. Правда, в дом забираться было не нужно. Так вышло.

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, возвращаясь в тот день. Казалось бы, столько лет прошло, а помнит каждую мелочь. И спичку ту короткую со слегка истрёпанным рваным концом – оттого что Юрка отгрыз серную головку, а не отломал. И грязные пальцы товарища, со рваными заусенцами и обкусанными ногтями, и тычок в спину, от которого у него дёрнулся подбородок и клацнули зубы… И то, как медленно он шёл, неохотно переставляя ноги и трясясь от ужаса. Ему тогда только что исполнилось восемь лет и он ужасно старался выглядеть смелым, чтобы заслужить уважение старших ребят. Но испуганный шёпот за спиной, долетающий до внезапно обострившегося слуха, лишил моральной поддержки и заставил сердце то падать в пятки, то подпрыгивать к горлу.

Если подумать сегодня – что сложного? Всего-то и нужно было, что зайти во двор, огороженный потемневшим от времени штакетником и постучать в окошко, у которого возилась с травами старуха. Но всё пошло наперекосяк, как только он отворил калитку. Дверь в дом оказалась открытой – лишь надувшаяся парусом ситцевая занавеска с ромашками защищала жильё от любопытных взглядов.

Изнутри неслись такие запахи, что на несколько секунд Андрей застыл посреди двора, полностью дезориентированный и оглушённый. Травы, мёд и свежеиспечённый малиновый пирог. Разве так пахнет дом злой ведьмы? Конечно, нет!

Издалека донёсся шипящий шёпот Самойлова:

– Эй! Давай, Андрюха! До конца! Иначе не считается!

Эти слова толкнули в спину не хуже подзатыльника и, не вполне отдавая отчёт поступкам, Андрей подошёл к дверям, откинул в сторону занавеску и зашёл внутрь.

«Баба-Яга» сидела за столом, перебирая свежесобранные травы. Седая коса, переброшенная через плечо, покоилась на груди, обтянутой весёленьким платьем в мелкий цветочек. Совершенно ничем эта старая женщина не походила ни на одну из пожилых обитательниц Талок – слишком прямая осанка, чересчур длинные волосы, очень яркий, для старухи, наряд. Услышав шаги, она оторвалась от работы и улыбнулась застывшему в проёме Андрею:

– Здрав будь, Андрейка. Ты всё-таки пришёл. Я рада.

Это заявление удивило его – склонив голову набок, Андрей пытливо посмотрел на собеседницу. Больше всего в её облике поражали удивительно яркие и искрящиеся жизнью глаза. Именно они, вкупе с правильными чертами лица и фигурой, делали женщину похожей на добрую волшебницу, а никак не на злую колдунью.

– Так ты… знала, что я приду?

И как он, будучи болезненно застенчивым ребёнком, решился не просто заговорить с незнакомой пугающей всех старухой, но ещё и обратиться к ней на «ты»? Андрей до сих пор не находил этому объяснения. Но в тот момент «ты» показалось тёплым и сближающим, а потому самым правильным словом. Кузнецова глянула с ласковой и весёлой улыбкой, отложила травы и разгладила на груди цветастую ткань:

– Как видишь, даже принарядилась в твою честь. И пирог испекла.

– Малиновый? – по-собачьи понюхав воздух, заинтересовался Андрей. – Вкусно пахнет! И платье у тебя красивое.

Последние слова хозяйки он счёл приглашением – с детской непосредственностью зашёл в комнату и устроился на лавке, в ожидании пирога поглаживая ладонью деревянный, выскобленный до желта и нагретый солнцем стол. От такой святой простоты старуха запрокинула голову и рассмеялась, но в смехе её, пусть и хрипловатом, не прозвучало ни насмешки, ни поддразнивания. Поэтому Андрей не обиделся и зачарованно наблюдал, как женщина прижимает ладони к щекам и отбрасывает за спину белоснежную косу.

– И ты красивая, хоть и старая, – добавил он, дождавшись, пока та замолчит. – А почему все говорят, что ты ведьма? Ты же, наверное, добрая волшебница, да?

Эти слова собеседнице совсем не понравились – нахмурившись, та строго ответила:

– Ведьма я, ведьма. Злая и проклятая. Не сомневайся, правду родители говорят.

Андрей не поверил, но спорить не стал. Он уже тогда уяснил: если взрослые надумали врать, нет смысла с ними спорить. Даже если к стенке их припрёшь, не признаются.

Потом он ел вкуснющий пирог, а старуха делилась историей, подозрительно похожую на страшную сказку. Особо в подробности не вдавалась, говорила коротко: дескать, обидели её когда-то очень сильно. Настолько, что не хватило силы снести обиду – отомстила, убила… И так жестоко, что прокляла сама себя.

Слушая исповедь, Андрей умял два огромных куска пирога и принялся за третий. Кузнецова улыбнулась, заметив это, но потом резко посмурнела:

– Понимаю я, Андрейка…Мал ты ещё, многое не понимаешь. Но это и к лучшему. Позже сообразишь, как вырастешь. Уж я-то постараюсь, чтобы у тебя каждый миг в голове отпечатался. А позвала тебя зачем… Помощь твоя нужна. Не сегодня – потом, когда взрослым будешь. Проклята я за грехи тяжкие. Ни жить толком не могу, ни умереть. Хоть и мечтаю об этом давно. Уж и покончить с собой пыталась, но дар мой не даёт – и лечит, и воскрешает.