Возмущение Ислама
Шрифт:
24
Она пред ним, как радуга, стояла. Рожденная грозою, что едва Прошла, и солнце в тучах воссияло; Казалось, Цитна в ней была жива, Ее улыбка, этот свет мгновенный, Что сердце взволновал в моей груди; Я видел счастья призрак незабвенный, Что в прошлом был, там, где-то позади; Все вдруг припомнил я, когда, волнуем, Я к ней прильнул отцовским поцелуем. 25
Венчанного злодея я повел Оттуда прочь и, искренно жалея, Стал утешать его, но он был зол, И в гордости, и в страхе цепенея, Неловко злобу мрачную тая, Он так смотрел, как посмотреть могла бы Своих зубов лишенная змея, Свирепей, чем смотреть умеют жабы; Разумным не внимавший голосам, Других губивший, вот, погиб он сам. 26
Дворец его давил бы, как гробница; Мы вышли сквозь изваянный портал, Прекрасные на нем виднелись лица, Там точно сон, застыв, чего-то ждал; И тени, что следят за грезой сонной, Как стражи, молча стали по углам. Ребенок шел походкой утомленной. Растерянно глядел вослед он нам, В слезах дрожало звездное сиянье, В ответ на мой вопрос — одни рыданья. 27
Тиран вскричал: "Убей ее скорей Иль дай ей хлеба, раб, она не ела!" Лишь в гробе можно звук таких речей Услышать. Это истина глядела Ужасными глазами на меня. Одни во всем дворце, забыты, оба Не ели ничего в теченье дня: Он — так как гордость в нем была, и злоба, И страх — сидел у трона своего. Она совсем не знала ничего. 28
Тиран смущен был тем, что так могильно Мир глянул на него, что власть прошла, Что стало даже золото бессильно, — Дивился он пресекновенью зла; Столь быстрое и тяжкое паденье Того, кто так недавно страшен был, Пугало и внушало изумленье; Его несчастный вид в сердцах будил Смущенность удивления; как пена, Исчезло все — настала перемена. 29
Толпа, какая в доблестной стране В тысячелетье раз один бывает, Сошлась вокруг Тирана; в тишине — Как дождь и град весною упадает — Был слышен частый гулкий звук шагов, Но все хранили строгое молчанье, И этот одинокий меж врагов Постиг впервые тяжкий гнет страданья. Почувствовал, как силен стыд и страх, И скрыл лицо, от взглядов острых, в прах. 30
Лишился чувств; я на земле сел рядом, Ребенка взял из слабых рук его И посмотрел кругом спокойным взглядом, Чтоб им никто не сделал ничего; Когда им пищу принесли, хотела Она его кормить, но отвратил Он от нее лицо; малютка ела И плакала; в нем голод победил Отчаянье, и так, изнеможенный, Сидел он, как в дремоту погруженный. 31
Молчанье пошатнулося в рядах; Так, медленно, как бы придя из дали, Шум ветра собирается в лесах. "Низвергнут деспот наш! — они вскричали. — Тот, кто в дома к нам посылал чуму, Тот, кто заставил нас изведать голод. Убийца, пал! Проклятие ему! Он нас ввергал в смертельный страх и холод, Но в бездне тот, кто слезы пил и кровь, Никто его не восстановит вновь!" 32
И крик раздался: "Кто судил, пусть будет Влеком на суд, чтобы ответ был дан! Земля его деяний не забудет, — Ужели безнаказан лишь Осман? Ужели только те, что, надрываясь, Богатства исторгали из земли, — Чтоб жить он мог, пороком наслаждаясь, — Как черви погибать должны в пыли, А кровь его кипит, и он свободен? Встань! Ты суду, ты палачу угоден!" 33
"Что нужно вам? — тут я, привстав, вскричал. — Чего боитесь вы? Зачем вам надо, Чтобы Осман вас кровью запятнал? Раз вольность — вашим помыслам отрада, Не бойтесь, что один, кто жил во зле. Вам может повредить; под Небесами, Чей свет для всех, на Матери-Земле, Пусть он теперь живет, свободный, с вами; И, видя смену новой жизни, он Как бы вторично будет в мир рожден. 34
Что вы судом зовете? Неужели Никто из вас другому, втайне, зла Не пожелал? — Неужто вы сумели Так сделать, чтоб вся жизнь была светла? Когда же нет, — а это нет, наверно, — Как можете желать убийства вы? Негодованье ваше лицемерно, И, ежели вы сердцем не мертвы, Поймете вы, что истина в прощенье, В любви, не в злобе, и не в страшном мщенье". 35
Умолк народный ропот, и кругом Стоявшие, разлучены с враждою, Участливо склонились над врагом, Что был в пыли, с покрытой головою; Рыданья зазвучали в тишине, И многие, в безумье состраданья, Склоняясь, целовали ноги мне, Исполнены надежд и ожиданья. Нашли слова сочувствия в себе К тому, кто был жесток и пал в борьбе 36
Тогда, безмолвной окружен толпою, В просторный дом он был сопровожден, Где, пышною отравлен мишурою. Подобие ее увидел он; И если б обладал душой он ясной, Как те, кем был прощен он в этот час, Конец его мог быть зарей прекрасной; Но в глубине его обманных глаз, Как говорили мне, скрывалось что-то, Измена и зловещая забота. 37
Настал канун торжественного дня, Когда решили братские народы, Что жили раньше плача и стеня, Отпраздновать священный миг Свободы, Провозглашенье равенства для всех. Настала полночь. По домам все скрылись, И сновиденья, полные утех, Над спящими, воздушные, носились. Но чуждой сна была душа моя, Тревожно о Лаоне думал я. 38
Взошла заря, прогнала тьму ночную, Надежду пил в ее сиянье взор, И вышел я за стену городскую, На светлую равнину между гор; То — зрелище пленительное было, Оно рыданья вызвать бы могло; Давнишняя завеса отступила От власти человека, и, светло Глядя на мир, все вольны без изъятья, Толпились в дружных чувствах люди-братья. 39
В лучах зари, над утреннею мглой, Бесчисленные веяли знамена, Все возгласы в единый клик, живой, Слились и вознеслись до небосклона; А между тем верхи бессмертных гор, Просторы моря в трепетном сиянье, Как бы сплелись в один сплошной узор, Участвуя в безмерном ликованье; Сочувственно восторг людей деля, Казалось, ликовала вся Земля. 40
Как остров над пустыней Океана, Алтарь Союза средь равнины встал, Вздымаясь пирамидой из тумана; Народ ему рожденье дружно дал В теченье ночи, волей миллионов; Так на востоке зрима иногда Над сонмом гор, над цепью их уклонов, Огромных туч немая череда; В той мощной глыбе чувствовался гений, До кораблей — ее тянулись тени! 41
Везде кругом толпа у Алтаря Шумела, поминутно возрастая; Так под зарей, вкруг острова, горя, Атлантика трепещет золотая; Как бы возникши где-то в вышине, Идя из светлой выси отдаленья, Воздушные, как музыка во сне, Сребрились и звучали песнопенья; Так из плывущих сверху облаков Идут лучи, лаская зыбь валов. 42
То было счастьем, что дает нам Лета, — В то утро видеть, чувствовать и жить! Все слилось связью нового привета, Воспоминаний всех порвалась нить. Лишь у двоих, в тревоге возбужденной, От собственной мечты горела грудь, Я был одним, — и пусть я, пробужденный, Дышал легко, но я хотел вздохнуть Еще полней, хотел иного счастья, Утраченного бывшего участья. 43
Поделиться с друзьями: