Возмущение Ислама
Шрифт:
45
Я не боялся бури: не был страшен Ее порыв и гордому коню, Когда срывался гром с небесных башен. Он радовался синему огню. Широкие глаза налились кровью, И ржаньем откликался он громам, Как будто был охвачен он любовью, И ноздри раздувал в ответ ветрам; И вскоре пепелище я заметил, Там, где Огонь Резню приветом встретил. 46
Достиг я разоренного села, С деревьев листья в буре облетали, Там кровь людская пролита была. Стояли груды стен, как знак печали, Теперь огонь в жилищах тех потух, Бежала жизнь, и смерть в права вступила, Отшел от тел их согревавший дух, Чернелись в блесках молнии стропила. Лежали кучей, точно сонм теней, Тела мужчин, и женщин, и детей. 47
На площади был ключ, и были трупы; Чтоб жажду утолить, я слез с коня, Глаза усопших, стекловидны, тупы, Глядели друг на друга, на меня. На землю и на воздух безучастный; Склонясь к ключу, отпрянул в страхе я: Вкус крови был в нем, горький и ужасный; На привязи коня я у ручья Оставил, и в пустыне той гнетущей Искать стал, есть ли в ней еще живущий. 48
Но были мертвы все, и лишь одна Там женщина по улицам бродила, Какой-то странной скорбью сражена, Она на духа ада походила: Заслышав шум шагов, она сейчас К моим губам горячий рот прижала, И, в диком долгом смехе веселясь, С безумным взглядом, громко закричала: "Ты пил напиток Язвы моровой, Мильоны скоро чокнутся с тобой". 49
"Меня зовут Чума, сестру и брата — Малюток двух — кормила грудью я; Пришла домой: одна огнем объята, Другой лежит разрублен, кровь струя. И с той поры уж я не мать, живая, Но я Чума — летаю здесь и там, Блуждая и живущих убивая: Чуть только прикоснусь я к чьим губам, Они увянут, как и ты увянешь, Но раз ты Смерть, ты помогать мне станешь. 50
"Что ищешь ты? Сбирается туман, Горит луна, и росы холодеют; Мой мальчик спит, глубоки язвы ран, И черви в нем теперь кишат, густеют. Но что ты ищешь?" — «Пищи». — "Ты ее Получишь; Голод — мой любовник жадный, Но он удержит бешенство свое; Тебя во мрак не бросит непроглядный: Лишь тот, кого целую я теперь. Придет на пир, в отворенную дверь". 51
И с силой сумасшедшего схватила Она меня и повела с собой; Все мимо трупов, каждый шаг, — могила, Вот мы дошли до хижины одной; Из всех домов, теперь опустошенных, К себе она собрала хлебы в дом И в виде трех столбов нагроможденных Меж мертвецов поставила кругом. Она младенцев мертвых нарядила, Как бы на пир, и рядом посадила. 52
Грозясь рукою на гремевший гром, Она вскричала, с сумасшедшим взглядом: "Пируйте, ешьте — завтра мы умрем!" И хлебный столб, который был с ней рядом, Толкнув ногой, разрушила она, Как бы гостям бескровным предлагая; Я был в сетях чудовищного сна, И, если б не ждала меня родная, Там далеко, — меня б схватила тьма, От состраданья я б сошел с ума. 53
Теперь же, взявши три-четыре хлеба, Уехал я — безумную с собой Не мог увлечь. Уже с востока Небо Мелькнуло мне полоской голубой, — Гроза притихла; по прибрежью моря Могучий конь проворно нес меня, Седые скалы показались вскоре, И гул пошел от топота коня, Меж этих скал, над вьющейся дорогой, Сидела Цитна и ждала с тревогой. 54
Как радостно мы встретились! Она, Вся бледная, покрытая росою, Истомлена была, почти больна, И я домой повел ее тропою, Обнявши нежно; мнилось мне, что в ней От этого такое было счастье, Какое неизвестно для людей; Наш конь, как бы исполненный участья, За нами мирно шел, и в полумгле Окончили мы путь наш по скале. 55
Мы ласками друг друга отогрели, Был поцелуем встречен поцелуй. Потом мы наши яства мирно ели; И как порой осенней, возле струй. Цветок, совсем иззябший под дождями, Вдруг радугой распустится в лучах, — Жизнь юная, улыбкой и огнями, Сверкнула на щеках ее, в глазах. Забота уступила власть здоровью, И озарилась вся она любовью. Песнь седьмая
1
Так мы сидели в утренних лучах, Веселые, как этот блеск рассвета, Прогнавший ночь, горящий в облаках; Трава была росой полуодета, И в ней играл чуть слышно ветерок. Светили нам созвучья слов и ласки, И наш восторг настолько был глубок, Что время, видя роскошь этой сказки, Забыло, что мгновения летят, Забыло стрел своих смертельный яд. 2
Я рассказал ей все мои страданья, — Как я терзался, как сошел с ума. И как Свободы гордое восстанье Вернуло ум, и как распалась тьма; И по щекам ее струились слезы, Вслед мыслям быстрым, что питали их; Так солнце, победив в горах морозы, Струит потоки с высей снеговых; Я кончил, воцарилося молчанье, И начала она повествованье. 3
Необычаен был ее рассказ, В нем точно память многих душ сплеталась. И хоть в уме огонь тех дней не гас, Она почти в их правде сомневалась. Так много было сказочного в них. В тот страшный день она не проронила Слезы, была тверда в мечтах своих. Душевная в ней не слабела сила, Когда рабы ее, чрез Океан, Перевезли к пределу новых стран. 4
И вот она раба, кругом рабыни Тирана, низких полного страстей. Они могли смеяться в той пустыне, Был устремлен к иному дух у ней, К высокому; она была спокойна, Хотя грустна, и как-то в грустный час Она под звуки лютни пела стройно, Как пел бы дух, когда восторг погас; Тиран ее услышал — на мгновенье Своей души забыл он оскверненье. 5
И увидав, как вся она нежна, Смягчил он дух, где было все сурово, На миг вкусил чудесного он сна; Когда ж в сокрытость своего алькова Ту жертву он, что билася, стеня, Велел ввести, и все ее терзанья, Слова и взгляды, полные огня, Не оказали на него влиянья, — Пред ней, что в пытке билась, не любя, Проснулся зверь, властитель, раб себя. 6
Она узнала гнусное мученье, Прикосновенье нежеланных губ, Кошмар, в котором грубость наслажденья Терзает безучастный полутруп; Та ночь была ночь ужаса и страха, В ее душе зажегся свет такой, Что лишь душе, стряхнувшей бремя праха, Бросает луч свой пламень огневой; Тиран, ее увидев исступленье, Бежал, исполнен страха и смущенья. 7
Ее безумье было точно луч, Прорвавший темноту души глубокой, Ее порыв настолько был могуч, Такою возмущенной, светлоокой Была в негодовании она, Что захватило всех ее волненье: В водоворот попавши так, волна Не может не испытывать вращенья, Рабы прониклись жалостью; они Горели, как подземные огни. 8
Бояться стал Тиран за трон свой пышный, И ночью к ней послал он двух рабов: Один был евнух, с поступью неслышной, Не человек, орудье царских слов, Уродливый, ползучий, весь согбенный; Другой был с детства от отравы нем, Все в нем навеки тайной было пленной, Внимал он молча повеленьям всем, Он был пловец-ныряльщик, тощий, длинный, Как бы взращен волной морей пустынной. 9
Поделиться с друзьями: