Чтение онлайн

Из всех нас он ненавидит бег больше всего. И это настоящая аномалия, учитывая, что он играет в лакросс не в одной, а сразу в двух профессиональных лигах.

— Чтобы нас не заменили новички. Ты что, хочешь потерять капитанскую нашивку из-за какого-нибудь свежего двадцатилетнего? — спрашивает Нокс, приподняв бровь.

— Нам двадцать шесть! — он смеется. — Мы еще не старики. Моя капитанская нашивка в безопасности, и я ни капли не переживаю насчет своей игры ни на поле, ни за его пределами. Но я ненавидел эти пробежки еще со старшей школы. Я просто хочу спать.

— Так иди и спи! — вмешивается Ксавье. — Никто не выкручивает тебе руки, чтобы ты бегал с нами. Ты можешь просто не выходить к нам.

— Ты же знаешь, я никогда не смогу спокойно сидеть дома, боясь что-то упустить, — фыркает Дом, словно Ксав говорит глупости.

— Тогда перестань ныть и давай беги. Чем больше ты скулишь, тем дольше это тянется, — бурчит Флинн.

— Ну все ясно, кому-то явно не в кайф, — ухмыляется Дом, переключаясь на новую цель. — Кто-то с бодуна в хлам и мечтает вернуться в кровать.

— Отъебись! — резко огрызается Флинн.

Флинн серьезно запил, когда Анни только умерла. Я за него переживал, но примерно через восемь месяцев он из этого выбрался. Сейчас он напивается до тревожного состояния только когда идет с командой отмечать крупную победу. И, честно говоря, я предпочту это тем временам, когда он звонил мне пьяный и умолял приехать и помочь. Из-за этого я в итоге и уехал из Кори-Хайтс, хотя наши братья об этом не знают. Нам нужно было быть вместе. Так было всегда. Быть порознь было полным дерьмом, а быть порознь, зная, что он впервые горюет в новом городе без меня, было почти невыносимо. К тому же был еще и небольшой нюанс: все ребята уже были здесь, а Эль как раз переходила в зал в Пайн-Спрингс. Решение по сути принялось само собой. Я перебрался сюда, мы все купили дома на одной улице, и вот мы здесь.

Наконец мы сворачиваем на нашу улицу как раз в тот момент, когда жжение в моих бицепсах бедра становится уже не просто ощутимым, а болезненным. Я бегу впереди остальных. Как только мои кроссовки касаются газона перед домом, я падаю и перекатываюсь, оказываясь на спине. Легкие отчаянно требуют еще кислорода, а пересохшее горло умоляет о воде. Легкие берут верх, и меньше чем через десять секунд другие тела тоже распластываются на моем газоне. Никто не говорит ни слова, мы все тяжело дышим, как собаки, пытаясь прийти в себя.

Флинн достает откуда-то, словно из воздуха, бутылки с водой и кидает их нам по одной, а потом опускается на траву и подтягивает колени к груди. Он выглядит дерьмово. Серый оттенок кожи, пот льет с него куда сильнее, чем с остальных, и выражение лица ясно говорит, что сейчас он пойдет блевать в мои кусты… прекрасно…

— Если тебя сейчас стошнит, то делай это у себя во дворе. Или еще лучше, в собственной ванной, — говорю я.

Он показывает мне средний палец и ухмыляется с сарказмом.

— Все, с меня хватит. Завтра я больше в эту хуйню не ввяжусь, — сипит Дом, будто умирает прямо здесь.

— Ага, конечно. Увидимся утром, Дом! — выкрикивает Ксав, вскакивая на ноги и бросая нам на ходу прощание, после чего направляется домой.

Ксав прав. Дом говорит это каждое утро. А потом оказывается первым перед моим домом. Он ноет всю дорогу, но никогда не пропускает эти утренние часы, которые мы оставляем только для нас пятерых. Именно поэтому наша дружба держится так долго: мы ставим друг друга в приоритет.

Мы все поднимаемся на ноги и разбредаемся каждый по своим делам. Завтра утром встретимся снова здесь, но до этого мне еще нужно разобраться с кучей дерьма перед адским ужином.

Я никак не могу собраться с мыслями, когда в пятый раз с момента, как оделся, сбиваюсь и снова переделываю галстук. Пресса прекрасно знает, кто я такой. Конечно же знает. Всем давно известно, что мы с Флинном — однояйцевые близнецы, и так же всем известно, что у четверки Бирнов есть младшие братья-близнецы. Им долго удавалось ограждать нас от внимания журналистов, но у меня есть предчувствие, что сегодняшний вечер, когда они все четверо окажутся в Вашингтоне, разнесет в клочья ту коробку, в которую мы их упаковали, когда уехали. Нельзя увидеть Бирнов, наблюдающих за игрой другого Бирна на льду, и не сложить два плюс два.

Из всех в семье у нас с Флинном самые светлые глаза и волосы, поэтому сходство с братьями проще скрыть. К счастью, сегодня мы идем в ресторан, который они полностью арендовали, так что никто не увидит нас с Эль рядом с ними. Но гораздо важнее того, что меня не свяжут с ними, то, что она должна сохранить анонимность. В мире гимнастики она известна как Элена Рори, и никому даже в голову не придет связать ее с «Тео Росси из Джерси-Сити». А это значит, что ее при любых обстоятельствах нельзя ассоциировать с Бирнами из BOCG.

Я в шестой раз поправляю галстук, когда в мою спальню заходит Флинн, уже полностью одетый и готовый ехать на каток. Большая часть его волос скрыта под темно-синей шапкой, что сильно контрастирует с его темно-синими брюками, голубой рубашкой на пуговицах, коричневыми лоферами и плотным темно-синим пальто. Я даже не услышал, как он вошел.

— Чуйка близнецов подсказала, что я найду тебя здесь, в истерике и с испорченным галстуком.

Не говоря ни слова, он берет концы у меня из рук и начинает делать виндзорский узел, который мы завязываем еще с пяти лет.

— Я не психую, — бурчу я.

— Ага, конечно, просто взял и забыл, как делать то, что мы ради прикола делаем с детского сада. Понял, — ухмыляется он, затягивая узел.

— Ладно, окей. Я нервничаю. Одно дело — надеть свои привычные вещи и хотя бы раз в неделю сидеть на трибуне, болея за тебя. Черт, меня даже не напрягает, когда меня выводят на большой экран и всем показывают, что в зале сидит твой клон. Но это совсем другая история, когда мне приходится и на ужин с ними идти, и на игру. Нужно наряжаться так, как я теперь ненавижу, и вести себя как они. Я не хочу этого делать.

— Ага, именно это тебя и гложет. Совсем не то, что Элена будет так близко к ним и что камеры могут нас заснять, — протягивает он.

— То есть ты хочешь сказать, что тебя это вообще ни капли не тревожит? — я вопросительно приподнимаю бровь и смотрю в глаза, которые слишком уж похожи на мои собственные.

— Я такого не говорил. Я просто знаю, что их ложа тонирована. Деталь, которую кто-то, удобно так, «забыл» тебе упомянуть. Никто не сможет тебя увидеть. Ты же знаешь, Роуэн никогда не сделал бы такую хрень против твоей воли, — он делает лицо, которое ясно говорит: «Включи мозги, идиот».