Чтение онлайн

Я покосился на Лесин подъезд. Нет, Леся его точно выгнала. Я себе запретил о другом думать. Да и сомнений как-то в этом теперь не было. Мало ли, зачем он приходил. А вот я сейчас, если снова, второй раз за день, явлюсь к Лесе — буду выглядеть полным идиотом. Еще хуже, чем до этого.

Нет, мне надо все спокойно обдумать, выспаться и завтра на свежую голову решить, как мне исправить все, что я натворил.

— Здравствуй, Егор.

Так. Это опять рыжей неймется?!

Я резко обернулся. Оказалось, что женский голос, окликнувший меня, принадлежал вовсе не рыжей.

Передо мной стояла женщина. Очень взрослая женщина. Выше среднего роста, худая, с острыми чертами лица и светлыми волосами, будто отрезанными острой бритвой — ровная челка до бровей, ровный край волос чуть ниже лица.

На руках она держала маленькую собачку, из тех, которые размером с кошку, но гораздо противнее на вид.

Я видел эту женщину в первый раз в жизни, но она откуда-то знала мое имя. Интересно, откуда?

— Здравствуйте, — нейтрально отозвался я. Сегодня я проигнорировал пробежку — вчерашние подвиги давали себя знать ноющей болью в ногах, но у меня сдохла батарейка в мыши, и в запасе дома тоже не оказалось. Поэтому я велел себе совершить небольшой подвиг-променад за батарейками в ближайший торговый центр. А незнакомка с собачкой застала меня уже у моего подъезда. Собственно, я поэтому и подумал сначала на рыжую. Это в ее стиле меня у подъезда подкарауливать.

Женщина молчала, глядя на меня в упор. Я нахмурился. Мы не в музее, и я не экспонат, уважаемая. Скажем что-нибудь?

— Надо полагать, ты меня не узнал, — наконец обронила она.

А кого я должен был узнать? Незнакомую мне женщину? Или ее котопса?

И безо всякой паузы, после мысленного формулирования этих вопросов, меня мгновенно прошила молния догадки. И я взглядом впился в лицо женщины, выискивая сходство.

Я видел ее фотографии. Но тогда ей было около двадцати. А сейчас… сейчас пятьдесят, наверное.

Это она.

Я сложил руки на груди.

— Тебя уже выпустили из Ада?

Это была идиотская, какая-то инфантильная фраза. Мой рот произнес ее самостоятельно, без участия головы. Но я оказался не готов, ну совершенно не готов к этой встрече! Я никогда не думал, что когда-нибудь вживую увижу ее! Мечтать о том, что мамочка вернутся, я перестал еще в детском саду.

— Узнал, — уже не спрашивая, а утверждая, проговорила она. Все тем же ровным тоном. Собака на ее руках завозилась и тоненько тявкнула.

— Только по собаке.

У нее дернулась щека.

— Узнаю наше фирменное чувство юмора.

— Вашего во мне нет ничего.

— Я так понимаю… — она говорила по-прежнему ровно. Только теперь медленнее. — Ты не особо рад меня видеть.

Я ненавидел себя за этот смех — почти истерический — но не мог его сдержать.

— Рад? Рад?! Да мне плевать на тебя!

Ее лицо на миг исказилось, и мне это доставило острое извращенное удовольствие.

— Значит, ты очень сердит.

— Послушай… те, — теперь я жалел, что сказал ей «ты». Это взрослая чужая женщина, и ей полагается говорить «вы». — Послушайте, Ада. Извините, не знаю вашего отчества. Мы чужие и незнакомые друг другу люди. Если вы что-то хотите мне сказать — говорите. У меня много дел. Мне надо идти.

— Спасать отца?

Я едва не оглох от этого тихого короткого ответа. Откуда? Откуда она все это знает?! Откуда она знает про ситуацию с отцом, откуда знает мой адрес?! Что она еще знает? Что ей нужно? И какого хрена она вообще появилась теперь, столько лет спустя?!

— Что вам нужно? — мне пришлось сначала глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем произнести эти слова.

— Я могу помочь.

Так. Мои мозги — на которые мне было грех жаловаться — заработали на полную катушку, сопоставляя факты, делая выводы и прикидывая варианты. Свой собственный водоворот эмоций я пока затолкал поглубже внутрь. На первом месте и главное — отец.

— Что вы знаете о ситуации, в которой оказался отец? — вопрос все равно вышел резким. А вот ее голос звучал спокойно.

— Все.

Она это так сказала, что я сразу поверил. Эта может узнать все. И даже больше, чем знал я. Только вот зачем ей это? Зачем она приехала? Зачем собирала информацию?! Так. Паника, стоп.

— И что дальше?

— Я могу внести необходимую сумму. Прямо сегодня. И дело закроют.

Было полное ощущение, что мне что-то тяжелое прилетело по затылку. В голове зазвенело.

А ведь она не врет. Там же был богатый влиятельный папа. Там крупный бизнес. Да и она… Ну по ней видно, что тетенька при деньгах, и при очень хороших деньгах. И сережки в ее ушах, и пара колец на пальцах — я вдруг почему-то обратил на них внимание — это настоящие камушки, бриллианты там, или какие-то еще изумруды и рубины. Я на ее фоне голодранец, со своей приличной, как мне казалось, сеньорской зарплатой. Значит, и в самом деле может. Без проблем сможет внести необходимую, и, по моим меркам, почти неподъемную сумму денег. И все закончится. Для отца все закончится хорошо. А для меня? Что это значит для меня?

— А если я не возьму эти деньги, вы их употребите на то, чтобы засадить отца в тюрьму?

У нее снова перекосилось лицо, уже сильнее.

— Что ты! Я никогда так не поступлю с Юрой! — и голос ее уже стал не таким ровным. И в этом я ей почему-то поверил. Но не стал копаться в причинах такой своей внезапной веры.

— Хорошо. Тогда прощайте. Я со всеми проблемами разберусь сам.

Что-то еще промелькнуло в ее глазах. Непроницаемость сползала с ее лица, но те эмоции, которые там проявлялись — я их не понимал. И не хотел понимать. Она мне никто, и на ее эмоции мне плевать.

— Почему ты не хочешь принять помощь, Егор?

Помощь? Она называет это — помощью? Нет, это не помощь. Это — подачка.

— Тридцать лет прошло, Ада. Тридцать. А ты так и не поняла, что не все в этой жизни можно купить за деньги.

Эти слова я буквально выплюнул. И мне было уже плевать, что я снова говорю ей «ты». Какая разница, как я к ней обращаюсь? Это наш с ней последний разговор.

— Почему ты так жесток со мной, Егор? — спросила она вдруг тихо.

И это слова что-то сорвали во мне. Еще секунду назад я твердо был уверен, что сейчас развернусь и уйду. И никогда, никогда больше не скажу ей ни слова. А теперь — теперь я говорил. Еще как говорил. И с каждым словом все громче и громче.

— Я жестокий? Я жестокий?! Ах, это я — жестокий?! Я тебе только один эпизод расскажу! Только один! Ты знаешь, как я в детстве проводил все дни накануне Восьмого марта? У отца на работе. Он специально узнавал у воспитательниц, в какой день дети будут делать открытки для мамы на Восьмое марта — и в это день не отводил меня в детский сад, а забирал к себе на работу. Потому что он, блядь, не знал, как объяснить своему сыну, почему все дети рисуют открытку маме, а мне ее рисовать некому. У меня ни мамы, ни бабушки, ни тети, и, вообще — ни-ко-го. Только батя, но ему дарить открытку на Восьмое марта как-то не то. И он приводил меня к себе на работу, сажал за свободный стол, мне давали листы бумаги и ручку, чтобы мне было чем заняться, и чтобы я никому не мешал. И вот на черновиках каких-то то ли статей, то ли научных работ, ручкой, я и рисовал открытку дорогой мамочке. И это только один случай, — под конец я уже орал. — Один! — я выставил вперед руку и почти ткнул указательным пальцем ей в лицо.