Чтение онлайн

— Вот о чем хочу попросить: подготовьте подробный материал о самых животрепещущих проблемах объединения, на которые мы сами не можем еще найти ответа. Положение должно быть абсолютно достоверным; нам не от кого скрывать наши трудности и даже ошибки, которые допускаем. В начале ноября материалы должны быть посланы приглашенным товарищам. А конференцию проведем в декабре.

Уточнили еще некоторые подробности, после чего Кэлиману перешел к «неофициальному» вопросу.

— Еще не отменил поездку в Стэнкуцу?

Максим Мога поднял брови:

— Я нужен здесь?

— Да. В воскресенье вечером, — уточнил Кэлиману. — Приглашаю к себе. Вношу ясность: это — мой день, тот, в который я появился на свет. Только хочу предупредить: подарков я не дарю и не принимаю. Для меня присутствие приглашенного — лучший из подарков.

— Хорошо, Александр Степанович. Знаете ли, начинаю думать, что во многих отношениях мы будем друг для друга понимать.

— Спасибо за откровенность. Характеры у нас, однако, разные, так что различные отклонения от этой линии нельзя исключить.

— Отклонения? — безмятежно спросил Мога. — Как же без них в отношениях между людьми? Даже если это старые друзья. — Он вспомнил о подношении Станчу; теперь он был рад, что Кэлиману не пришлось присутствовать при этой сцене, которая по прошествии времени выглядела еще более неприятной, особенно — для Станчу. — Можем ли мы во всех случаях сохранять всю меру самообладания, которой наделила нас природа? Ведь мы — живые люди, каждый из нас целый мир, по-своему неповторимый. Только позавчера на совещании в Селиште Элеонора Фуртунэ подняла вопрос о животноводческих фермах. И как на это отозвались три разных человека?

— Вспоминаю, — улыбнулся Кэлиману. — Товарищ Мога сразу встал на сторону симпатичной директрисы из Боурен. Почему бы нет? А Станчу категорически воспротивился ей.

— А первый секретарь, — в том же тоне продолжил Мога, — повел себя более чем дипломатично, решив, что его вмешательство будет пока преждевременным. Хотя по выражению его лица было ясно, что симпатичная директриса не встретила у него одобрения.

— Ну что ж, придется отклониться от темы и сказать, что, по моим наблюдениям, Элеонора Фуртунэ определенно питает к вам симпатию! — благожелательно улыбнулся Кэлиману. — И расхрабрилась она так потому, что в лице Моги увидела опору, единомышленника. Так вот, по той проблеме, которую затронула Элеонора Аркадьевна, могу быть с вами откровенным — фермы придется ликвидировать!

Максим Мога встал, широкими шагами прошелся по мягкому ковру, и это помогло ему полностью сохранить хладнокровие.

— Я сторонник гармоничного развития сельского хозяйства, — сказал он сдержанно. — Чтобы все в нем звучало согласно, как в хорошем симфоническом оркестре!

Беседа по-прежнему шла в спокойном тоне, слова текли легко, не требуя чрезмерного сосредоточения мыслей, не вызывая особых эмоций. Ничто, казалось, не предвещало малейшего изменения в атмосфере, тем более бури. Но буря зрела уже в душе обоих. И была готова разразиться, когда ее меньше всего ожидали.

— Элеонора Аркадьевна говорила со мной о фермах еще когда я лежал в больнице, — продолжал Мога. — Как я должен был поступить? Вступить с ней в спор, убедить, что возражать нельзя, даже если она права? — Перед ним на мгновение возникла Элеонора, какой предстала ему в больничной палате, волнующе прекрасная, и он улыбнулся этому приятному воспоминанию.

Может быть, Кэлиману неверно истолковал эту невинную улыбку. И потому произнес сурово с помрачневшим взором:

— Почему же нет! Вам хотелось бы, наверно, чтобы самые сложные проблемы решались первым секретарем и никем другим! Чтобы он один отвечал за все и за всех!

Мога вздрогнул, не понимая причины этой неожиданной перемены в настроении Кэлиману; может быть, и не смог бы ее понять. Хуже того, не смог удержаться и от вспышки. Стало быть, он, Мога, избегает ответственности? Он поднялся на ноги и застыл возле стула, на котором только что восседал. Возмущение в нем продолжало нарастать.

— Из этого вытекает, что руководители хозяйств, предприятий, простые рабочие не должны раздумывать о тех проблемах, которые перед всеми нами ставит жизнь? Что мы должны держать их в узде, дабы у них, не приведи господь, не появилось собственного мнения? Чтобы они не проявили в чем-нибудь собственной инициативы? — Мога задавал вопрос за вопросом с искренним недоумением, с болью в голосе, не ожидая ответа, и завершил с сарказмом: — Другими словами, не позволять людям брать ответственность за доверенное им дело, рискуя даже тем, что будущность за это недомыслие нас накажет. Кто же будет тогда отвечать? Вам лично — не хочется, всем прочим — не дозволено. Не могу согласиться с вами, Александр Степанович! До свидания!

Он оставил Кэлиману в полной растерянности и недоумении. В приемной Мога увидел Георге Карагеорге, со смехом говорившего что-то секретарше. Мога не разобрал его слов, поздоровался с ним на ходу и ушел.

В тот вечер Адела впервые увидела Максима Дмитриевича почерневшим от возмущения, с тем прищуром в глазах, за которым прячут страдание. Он прошел мимо, будто и не заметил ее; но в дверях, тяжело обернувшись, спросил:

— Никто меня не спрашивал?

Девушка вздрогнула, покраснела. Адела испугалась, увидев его в таком расстройстве, и не посмела с ним заговорить. Могу, оказывается, спрашивали Станчу, Сэрэяну, Анна Флоря, директор школы, начальник милиции и неизвестный сердитый товарищ из республиканского объединения — его имя она записала в блокноте. И Элеонора Фуртунэ. Сама не зная почему, Адела начала свой доклад именно с ее звонка.

Мога не дослушал до конца, торопливо вошел в кабинет и проследовал прямо к телефону. Хоть одна добрая весть! Телефонистка со станции попросила его подождать несколько минут, но он не смог сдержать нетерпения и поспешно вышел из кабинета.

Адела сжалась у комок за письменным столом, не понимая, какой злой дух поселился вдруг в их генеральном директоре.

Мога сел в машину и помчался на полной скорости к Боуренам. Вскоре Пояна осталась далеко позади вместе с Александром Кэлиману, с теми необдуманными словами, которые болезненно взволновали его. Зачем звонила Элеонора? Не задели ли также ее каким-нибудь словом, из тех, что могут убить наповал почище дубины? Чем тверже человек при сложных жизненных обстоятельствах, тем слабее он в обычных, личных делах, особенно если его застигают врасплох.

Элеонора была дома. Она лежала в постели, обмотав шею теплым шарфом. Несколько мгновений глядела на него в растерянности, будто в комнату вошел чужой.

— Что случилось? — Максим остановился у кровати и с тревогой взглянул на ее побледневшее лицо. — Ты вызвала врача?

Элеонора хотела встать, но Максим ей помешал.

— Откуда взяться в Боуренах врачу? — спросила она с робкой улыбкой. — Это тебе не в Стэнкуце, где есть и опытные доктора, и современная больница. У нас один только фельдшер.

Максим успел многое рассказать ей о Стэнкуце и ее жителях. И еще вчера в разговоре по телефону сообщил ей, что собирается навестить родное село. Мало-помалу это село становилось близким и для нее; и это помогало ей все лучше понимать Максима со всем, чем он жил.

— Не подходи слишком близко, — предостерегла она его, — можешь заразиться. Я подхватила ангину.

— В такую жару?

— Вот именно. Попила родниковой воды. И струсила вдруг, испугалась, что помру и не успею тебя повидать. Глупости, конечно. Не сердись.