Чтение онлайн

У этого сна должен быть какой-то смысл, — пытался разобраться Максим, дотоле никогда не веривший снам. Но этот, сегодняшний, был слишком прекрасен: мать напомнила ему об Элеоноре. И белый хлеб…

Максим посмотрел на часы: было уже одиннадцать. Он проспал без перерыва целых шесть часов! И чувствовал себя теперь отдохнувшим, полностью пришедшим в форму, и на душе было легко, как не часто случалось в последнее время. На веранде горел свет. Штефан Войнику сидел у стола и читал газету. Увидев Могу, сложил ее и поднялся на ноги.

— Как отдохнули, Максим Дмитриевич? — На лице лесничего появилась улыбка. Словно он что-то скрывал.

— Давно не чувствовал себя так хорошо, — ответил Мога. — И не спал так сладко. Не сердитесь за вторжение?

— У нас ведь был на то уговор.

— Дома об отдыхе и думать не приходится. Возьму да и выброшу телефон… Как дела в лесу?

По лицу Штефана прошла тень.

— Не дают ему покоя людишки. То тут, то там исчезает то дуб, то клен. Из самых мощных, стройных. У бондарей на них к осени — особый спрос. И еще опасность — огонь. По такой суши, какая нынче стоит… Как раз прочитал в газете, сколько леса пожрало пламя в иных местах. Забот полон рот, Максим Дмитриевич.

— Чем смог бы я помочь?

Штефан пожал плечами.

— Как знать? Рабочих бы надо, осенью месяца на два. Дел невпроворот, один не управлюсь.

— Осенью у нас тоже трудно. Но, может, что-нибудь придумаем, — сказал Максим, не давая определенного обещания. — К тому же, вам нужен постоянный помощник. Против браконьеров.

— Был у меня один. Нынешней весной пришлось прогнать. Продавал лес на корню. Навострился корчевать деревья таким манером, что не оставалось и следа; никому и в голову не пришло бы, что на том месте рос когда-то дуб или что-нибудь другое. Только по кронам оставшихся деревьев можно было увидеть, что между ними раньше стоял еще один ствол.

— Такого я еще не слыхал, — с удивлением заметил Мога. — У нас, степняков, плохо знают законы леса.

Штефан хитро усмехнулся:

— А Лионора, моя сестрица, хвалила вас, будто вы — всезнающий, что нет в душе человеческой такого тайного уголка, в который вы не сумели бы проникнуть.

Мога покачал головой: вот уж нет. И внезапно, словно разгадав улыбку лесничего, с любопытством спросил:

— Элеонора здесь была?

— Была, — ответил Штефан после минутного колебания. — Хотел разбудить вас, да она не позволила. Пусть спит, говорит, очень устал. Я не спорил. Женщинам в таких делах порой виднее. Как лесникам в дебрях.

— Жаль, надо было разбудить! — вздохнул Мога.

— Не было никакой возможности, Максим Дмитриевич. Встала в дверях и не пускала. Да не велела еще говорить вам, что приезжала. Но вы спросили, и мне теперь кажется, что во сне почувствовали ее приход.

— Может быть… Ибо мне приснилась мама, — с просветленным лицом молвил Максим. — Принесла мне белого хлеба, свежего, велела поесть вместе с Лионорой… Так и назвала ее Лионорой — мать… Странно, не так ли?

Несколько мгновений они провели молча, Максим — вернувшись в недавний сон, Штефан — размышляя о его словах. Затем лесничий принес холодные закуски, купленный в магазине хлеб, и у них состоялся полуночный ужин.

Незримая птица, шурша крыльями, пролетела над домом. Тихо шелестели вокруг деревья, баюкая свой сон. Снизу с шоссе донесся шум мотора, темную завесу ночи прорезала сверкающая полоса, отливающая живым серебром и приближавшаяся к кордону. И вдруг исчезла. Словно прекрасный сон, обрывающийся в самое волнующее мгновение. Такими показались вдруг Максиму и его отношения с Элеонорой.

Уходя, он посоветовал:

— Вам бы взять в помощники Антона Хэцашу. Работящего, честного человека. Под мою ответственность.

— Будто я его не знаю, Максим Дмитриевич! Но этого греха на душу не возьму. — Штефан прижал руки к груди, словно прося прощения. — Взять на работу его — с его-то слабым сердцем? Упадет еще где-нибудь в чаще да там и останется…

Мога посмотрел на него с тревогой:

— Неужто он так плох?

— Война покалечила, Максим Дмитриевич, война. Не видеть бы ее ни правнукам нашим, ни внукам правнуков!

В глубокой ночи голос лесничего прозвучал жестко, словно заповедь. Ему, подобно Хэцашу, тоже довелось испытать ужасы войны.

Аксентий Трестиоарэ не приехал в Селиште по той простой причине, что для него это не было совещанием, созванным по положенной форме, а по простому телефонному звонку, который, по его мнению, ни к чему не обязывал его. Тем более что встреча состоялась в саду близ Селиште, куда люди приезжали обычно для того, чтобы приятно провести время. А он, Аксентий Трестиоарэ, был очень занят, не мог оставить совхоз без хозяина. Это был один из тех руководителей, которые полагают, что в их отсутствие другие непременно станут отлынивать от дела и, даже работая, будут делать совсем не то, что нужно.

С утра до вечера Трестиоарэ носился по селу, по виноградникам, нигде особенно не задерживаясь, подгоняемый мыслью, что уж в соседней-то бригаде что-нибудь обязательно не в порядке и его присутствие там просто необходимо. Поэтому частенько беседовал с людьми или давал указания, не выходя из машины. Со временем люди привыкли к такому «руководству с колес», как говорили в Зоренах, слушали директора без возражений, а после его отъезда спокойно возвращались к своим делам.

Таким образом, полагая как обычно, что его ждут гораздо более важные проблемы, в действительности всегда решавшиеся без него, Трестиоарэ в тот вечер в Селиште не поехал. А под вечер встретился с Виктором Станчу, который по дороге домой остановился в Зоренах. Несколько дней назад Трестиоарэ «добыл» партию стеклянных труб для винзавода. Станчу об этом узнал и теперь хотел получить более точную информацию: где он их достал, сколько заплатил. Наступал сезон виноделия, и Станчу хотел обеспечить себя надежным резервом. «Я получил это в «Сельхозтехнике», — только и сказал ему Трестиоарэ.

Станчу не стал настаивать, зная, как он скуп на слова. Поговорили о том, о сем, и Станчу ввел его в курс всего, о чем говорилось в Селиште. И словно между прочим, как о чем-то разумеющемся, поведал, что он, Трестиоарэ, подвергся критике за то, что не восстановил пятьдесят пять вымерзших гектаров алеппо.

Назавтра около восьми утра, бросив на сей раз совхозные дела, Трестиоарэ предстал перед Максимом Могой и, едва поздоровавшись, сразу перешел в наступление.

— У меня нет времени на долгие споры, товарищ генеральный директор. Я очень занят. Но приехал к вам…

— Очень хорошо сделали, что приехали! Хотел уже послать вам особое приглашение. — Мога произнес это спокойным тоном, что несколько сбило Трестиоарэ с толку.

— Еще раз говорю — на споры у меня нет времени, — понизил он несколько тон, — хочу лишь спросить, по какому праву вы вмешиваетесь в давно решенные вопросы? В прошлый раз вам не пришлось по вкусу, как у нас ухаживают за виноградниками, теперь — что в них сажают. Прошу запомнить: Трестиоарэ никогда не делает, что взбредет ему в голову! В райкоме и в райисполкоме мне ясно сказали, что я могу вместо алеппо посадить другой сорт, и я посадил ркацители. Вот так! И я не позволял и никогда не позволю, чтобы кто-нибудь вмешивался в мои дела! — повысил он снова голос. — Я ведь тоже обучен грамоте, и тоже — дипломированный виноградарь. Так что говорю вам еще раз…