Чтение онлайн

В квартире, в которую Мога переехал после Первомая, раньше жил прежний директор совхоза, несколько месяцев тому назад вышедший на пенсию и уехавший из района. Когда Мога в первый раз переступил порог, ему показалось, что его занесло вдруг на выставку современной мебели. Пока он от ночи до ночи будоражил селя, поднимая народ, вместе со всеми размышлял о том, как наладить общее дело, Драгомир Войку и Ион Пэтруц решили, что его три комнатки отремонтированы плохо, и подрядили знакомых мастеров, которые заново прошлись красками и известкой по всей квартире, починили полы, заменили кое-где поистершиеся доски. Потом приехал Виктор Станчу и сказал, что мебелью заниматься будет он; и действительно через неделю после ухода мастеров новая мебель заграничного производства заняла положенные ей места. Мога просто взялся за голову: почти все сбережения, какие ему до тех пор удалось сделать, ушли на ремонт, на то, чтобы обставить квартиру.

О деньгах он, впрочем, не жалел. Просто такое нагромождение стульев, диванов, кресел и шкафов казалось ему бессмысленным, тем более что все это не было ему нужно. Поэтому перед тем как вселиться, с помощью тех же Войку и Пэтруца он освободил самую просторную из комнат, оставив в ней из новой мебели лишь один диван, установки взамен свой старый буфет и еловый письменный стол, присланные Михаилом Лянкой из Стэнкуцы. Тут же был повешен старый динамик, после чего Мога несколько успокоился: он опять был в привычной среде. Вторая комната была отведена Матею; в ней оставили диван, столик и кресло. Остальную мебель запаковали и вынесли в сарай во дворе. Если кто-нибудь пожелает ее купить, он получит ее со скидкой.

Узнав об этих переменах, Виктор Станчу обиделся. Кого разыгрывает из себя Мога — оригинала или скромника? «На кой я так старался, просил Георгия Карагеорге помочь? Хочешь сделать добро — и вот что получается!» По этой причине в середине мая, когда Мога попросил его оказать ему честь посетить его вдвоем с супругой, Станчу решил не приходить. Но Мария, жена, присоветовала отложить обиду в сторону: Мога не огрел его батогом, его мебель — его и дело. «Сходи непременно, а я останусь, скажешь ему — не любительница новоселий. И не вздумай с пустыми руками входить в новый дом!»

В ожидании гостей Мога размеренно вышагивал из комнаты в комнату — все три помещения соединялись между собой таким образом, что в них могла бы сплясать целая хора, и все-таки ему было слишком тесно в этом доме, для него еще чужом. В комнате, обставленной как столовая, он накрыл стол, за которым могло поместиться самое большее десять человек. Столько он и пригласил, но сколько придет? Сколько бы, однако, ни явилось, хоть двадцать, хоть тридцать человек, для Элеоноры Фуртунэ место он найдет. Во главе стола! Только там было ее место!

И услышав, что звонят, Максим поспешил к двери, ни новая мебель ему не помешала, ни теснота. Он надеялся, что это Элеонора.

На пороге, однако, стоял Драгомир Войку. Мога все-таки просиял:

— Наконец! Полдня в одиночестве просидел, раза три все на столе переставил. Еда была заказана в ресторане, как думаешь, хватит на всех?

Войку взглядом эксперта осмотрел стол с несколькими тарелками закусок, двумя бутылками шампанского, несколькими — с минеральной водой и определил:

— Для таких питухов, как мы с тобой, Максим, хватит да еще и останется. А закуски, если еще понадобится, найдем. — И вдруг, обратив к Моге строгий взгляд: — Знаешь, чего тут больше всего не хватает? Женских рук. Все было бы иначе. Я не без умысла говорил с тобой об одной замечательной хозяюшке. Почему она не сидит еще за твоим столом?

— Когда ты позвонил, я подумал, что это она. — Войку был единственным человеком, которому Максим рассказал о своем чувстве. — Я ее приглашал, она благодарила… Но не сказала, придет ли…

После прихода Войку он оставил дверь открытой, чтобы гости входили без задержки. И крепыш Хэцашу появился уж вовсе неожиданно, прервав разговор.

— Какой царский стол! Браво, товарищ… генерал! Так держать — на многая лета! — Хэцашу провел ладонями по румяным, крепким щекам, затем огладил начинающуюся лысину, янтарно поблескивающую на макушке — все эти движения выглядели настоящим ритуалом, предваряющим занятие места за столом. — Привет, Максим! — протянул он наконец руку хозяину дома. — Как дела? Чем хвалишься?

— Дела идут нормально, Антон, — усмехнулся Мога. — Только знай, этой осенью тоже не женюсь!

— Молодец, Максим! Не стареешь, не расстаешься с шуткой! Между прочим, многие прославленные мужи были холостяками. — Хэцашу начал перечислять по пальцам: — Данте, Вольтер, Руссо… И еще — Ньютон… Всех не упомнишь…

— В сравнении с ними я — совсем крохотный холостячок, — сказал Мога. — Но ведь не этим они прославились и вошли в историю, как полагаешь?

— Конечно, не только этим… Одно достоверно: холостяки живут дольше… Тогда как женатый человек… Поглядите на меня, — он погладил снова лысину. — Вот что я себе за всю жизнь заработал, не считая пенсии…

— Так это правда, ты подал в отставку? — Мога знал уже, что Хэцашу, выйдя на пенсию, передал бразды правления в обществе охотников другому человеку, но не мог представить себе его сидящим без дела.

Хэцашу был одним из тех, кто за целую жизнь не сумел как следует освоить ни единой профессии. И, возможно, совсем не по своей вине. Возвратившись с фронта с больным сердцем, он стал директором поянской школы, так как в то время был одним из самых грамотных среди здешних жителей. Когда создали первый колхоз, крестьяне решили избрать его председателем — в силу того авторитета, который он успел завоевать в селе как директор. Хэцашу отказывался — он плохо разбирался в полевых работах, не засеяв в жизни ни одного хлебного поля; возле дома у него ничего не росло, не считая крохотного садика и клочка виноградника, — отец кормился плотницким делом и был известным во всей Пояне мастером. Антон унаследовал его талант. Он любил дерево, умел разбираться в его секретах, читать таинственные письмена текстуры цвета, твердости, даже запаха древесины. Но судьба сулила ему иное. В колхозе он проработал не больше года, больное сердце подолгу приковывало его к постели, и колхозники были вынуждены принять его отставку. Затем ему предложили возглавить районный отдел культуры; он согласился. Это была, на первый взгляд, спокойная работа, с меньшими нервотрепками. Зато связанная с беготней по всему району…

На вопрос Моги он бессильно пожал плечами:

— А что оставалось делать? Чертово сердце выкидывает со мною все новые шутки. Требует полного покоя, и все тут. Словно не к покою мы все идем! — горько усмехнулся он. — Как видишь, Максим, не гожусь я уже ни на что. Кто еще станет держать меня на работе? Разве ты один пожалел бы меня…

Мога слегка похлопал его по плечу.

— Кого мне жалеть, если ты сам себя записал в инвалиды? — И тут же пожалел о сказанном, о брошенной второпях обмолвке. Лицо Хэцашу потемнело, уголки губ опустились. — Прости меня, Антон! — окончательно смешался Мога. — Прости за дурацкую шутку! — Лишь позавчера он говорил Станчу о том, что нужно бережно обращаться с людьми. И вот позволил себе с легкомыслием мальчишки такую шутку дурного вкуса по адресу старого приятеля!

Хэцашу изобразил улыбку, словно ничто не было в силах испортить ему настроение. Но в душе оставалась горечь. Не из-за услышанных слов; Мога, конечно, не хотел его оскорбить. Но с самого дня ухода на пенсию он чувствовал себя лишним, отторгнутым от жизни человеком.

— Не надо себя казнить, — постарался он освободить Могу от чувства вины, живо отражавшейся на его лице. — Много ли тебе будет, правду сказать, от меня пользы? Что я умею, что знаю? Всего понемножку, на деле же — ничего. — Он принялся помогать Войку накрывать на стол, и делал это с немалым умением, продолжая в то же время, словно на исповеди: — Работал по линии культуры, был в то же время уполномоченным по сельскому хозяйству. Учил хлеборобов сеять пшеницу, подсолнечник, кукурузу… Виноградники в ту пору еще не были в почете. Иногда пытался отказаться от роли наставника для земледельцев. «Не разбираюсь», — говорил. «Ты руководил колхозом, как же можешь не разбираться?» — отвечали мне. Будто искусство земледельца можно усвоить за один год! И я продолжал — призывал крестьян сеять пшеницу даже на крутосклонах. Открыл потом школу живописи и ваяния, пытался учить детишек резьбе по дереву — в этом я кое-что кумекал; но приехал из Кишинева инспектор и запретил мне преподавать — по той причине, что у меня нет специального образования…

— Надо было учиться, кто мог тебе в этом помешать? — вмешался Войку. — Просто тебе нравилось быть начальником, — усмехнулся он. — Было время, Хэцашу руководил и коммунхозом, — сказал он к Моге как бы для сведения.

— Хочешь сказать, что тогда не было порядка? — Хэцашу вперил в него вопросительный взгляд.

— Вот уж нет. Порядок был, — кивнул Войку. — Больше, во всяком случае, чем во многом другом.

— Вот видишь! — оживился Мога. — А ты говорил, что ни на что не годишься!