Чтение онлайн

— Анна Илларионовна, — обратился он к молодой женщине, — мы приняли бы вас с дорогой душой. Но у нас на место Томши было намечено назначить Николая Трофима, нашего агронома. Максим Дмитриевич знает его.

Действительно во время одного из своих посещений Мога познакомился с Трофимом, побывал в его отделении, и тот произвел на него хорошее впечатление. Так что, если Станчу успел поговорить с Трофимом о предполагавшемся повышении, назначение Анны могло вызвать недоразумение и неприятности. Поэтому, прежде чем принять окончательное решение, Мога пожелал уточнить:

— Трофим дал уже согласие?

Станчу стойко вынес острый взгляд Максима.

— Почему бы ему не согласиться? Ему оказывают высокое доверие.

— Добро, — холодно согласился Мога и заговорил сразу о другом. — Каковы у вас виды на урожай? Что говорят виноградари, сам Трофим?

— Надеемся собрать в среднем по восемьдесят центнеров.

— Для такого года — похвальная цифра, — подала наконец голос Анна Флоря. Слава богу, самая трудная минута миновала, вопрос о кадрах был выяснен, теперь она могла тоже принять участие в беседе. Отказ Станчу хотя и обидел ее, зато сохранил за нею право оставаться с ним на равных.

— Действительно, год выдался трудным, — дружески улыбнулся он ей. — Но прошлой осенью мы собрали и по двести центнеров с гектара. К сожалению, пока лишь на некоторых, небольших участках.

— И все-таки, — с живостью возразила она, — урожай с таких участков можно считать прямым свидетельством, что повышение сбора возможно и на больших площадях. И со временем это может избавить нас от необходимости постоянно расширять насаждения, чтобы производить все больше и больше винограда.

— Учти это, Виктор, — вмешался Мога. — Анна Илларионовна всецело права. Такой будет на ближайшее главная линия в работе нашего объединения.

— Разумная политика, сама действительность ее требует, — продолжала Анна. — Что вы об этом думаете, Виктор Алексеевич?

— Вопрос слишком серьезен для того, чтобы я мог сразу высказаться. Хотя в принципе я согласен, — ответил Станчу.

Вскоре гости уехали. Станчу проводил их до машины и, оставшись в одиночестве, задержался на некоторое время на улице, огорченный и растерянный. Затем двинулся домой пешком. Ему не хотелось возвращаться в здание, из которого по его вине ушла милая женщина, пришедшая к нему с открытой душой.

А Мога, почему Мога не настоял? Виктор хотел заставить Могу проявить настойчивость, навязать ему свое мнение, применить власть; однако Максим, словно угадав его намерения, предоставил ему самому принять решение, взять ответственность на себя.

Иногда, придя домой, взволнованный чем-то или одолеваемый думами, Виктор садился на скамейку возле ворот, стараясь успокоиться, отогнать гнетущие мысли, чтобы войти в дом свободным от всех забот. Иногда это ему удавалось, чаще — нет. На этот раз он тоже в нерешительности остановился перед скамьей; недавняя встреча с Могой никак не выходила из головы. Виктор думал о том, что с тех пор как Максим возглавил объединение, он, Станчу, не сумел избавиться от постоянного нервного напряжения. Скамью сколотили из акациевого дерева и, когда она была еще новой, отделали бесцветным лаком, благодаря чему до сих пор она выглядела свежеотстроганной. Дерево этой породы наделено красивым цветом и текстурой, долговечно. Поэтому Станчу предпочел подпереть кровлю веранды столбами из акации, а не из кирпича. Нашел мастера, который вырезал на каждой колонке солнце с широкими лучами, напоминающими лепестки цветущего подсолнечника, виноградные грозди с крупными ягодами; на столбах, поставленных посередине, по бокам парадного входа, выступали юные женские лица, удивительно напоминавшие хозяйку дома.

У ворот рядом со скамейкой был отлит асфальтовый коврик, окаймленный полосками из красных и желтых роз. Издали можно было подумать, что там лежит настоящий ковер.

С другой стороны, возможно, потому, что хозяева предпочитали именно эти два цвета, а может, при отделке дома не нашлось другой краски, такие же желтые и алые розы были выписаны и на каменном заборе, и на кровле дворового колодца, и по краям асфальтовых дорожек, ведущих от калитки к дому, к погребу, тоже изукрашенному розами, к летней кухне, на обрамлении окон. Здесь господствовал культ розы, освященной самой Марией в память их молодости: Виктор нередко приносил на свидания букет красных роз, словно дарил пылающие уголья, и она полюбила этот нежный, прекрасный цветок.

Стены дома были сложены из котельца, каждый камень выкрашен в зеленый или бледно-розовый цвет, и все это вместе привлекало внимание не только крикливой окраской, не только крышей из оцинкованной жести, сверкавшей на всю округу, но также царившей здесь торжественной тишиной, лишь изредка нарушаемой каким-либо особенным происшествием. Да и некому тут было нарушать покой — по двору не хлопотали пернатые, не похвалялись звонкими голосами петухи. Птица содержалась в самой глубине усадьбы, в загоне за проволочной сеткой. Исчезли со временем также кусты роз, сирени и жимолости. Вначале Мария потребовала себе летнюю кухню, каменный погреб возле дома, а Виктор построил гараж. Затем ей понадобился колодец, чтобы, всегда иметь холодную свежую воду. И так оно продолжалось, пока в один прекрасный день не оказалось, что только розы на погребе да на стенах дома напоминают еще об их прекрасной юности.

Две комнаты своими большими окнами выходили на дорогу, две другие — на летнюю кухню и на сад, разбитый позади строения. Комната со стороны кухни сообщалась дверью с коридорчиком-галереей, связывавшей ее с пристройкой. В этой комнате, когда дети уехали, Мария и Виктор устроили себе спальню, чтобы, отправляясь на покой, не приходилось пользоваться парадным входом. Рядом находился кабинет Виктора, где он и распорядился накрыть стол для обеда с Могой и до которого Мога так и не добрался.

Из кабинета можно было попасть прямо в «музей» — в этот день Станчу как раз собирался показать его Моге. Мало кто из знакомых переступал порог этой комнаты; у хозяев не было привычки распахивать двери перед каждым, кто бы ни пришел. Поэтому многие из тех, кто прослышал о существовании «музея», но не сумел с ним ознакомиться, начали всерьез полагать, что в этом помещении у Станчу спрятаны великие ценности.

Рядом с каса маре находилась также бывшая детская, долгие месяцы уже пустовавшая после отъезда Лии и Ильи на учебу.

Станчу надеялся, что, передохнув на скамейке, он избавится от неотвязных мыслей, преследовавших его до сих пор. И действительно думы постепенно вернулись к будничным вещам, к давно знакомому. Он поднялся на ноги, открыл калитку и окинул взором дом, двор… Всюду была видна хозяйская рука Марии. Сколько сил, сколько нервов потратила она на этот дом, сколько было вокруг него суеты — годы и годы каждодневного труда! И он внезапно понял: да, Анну Флорю ему не хотелось брать на работу из-за Марии. Из-за ее ревности, которая, конечно, причинила бы ей неимоверные страдания. Но сказать этого Моге не посмел. Хотя, как сам теперь понимал, если бы он ему в этом открылся, Мога наверняка понял бы его правильно. Но на душе опять потемнело, от покоя, лишь несколько мгновений назад коснувшегося его ласковым крылом, не осталось ни следа. Станчу торопливо вошел в дом.

— Мария, где ты? — позвал он супругу, не видя ее на обычном месте — возле плиты или сидящей в ожидании рядом с накрытым столом.

Мария не отвечала. Станчу пожал плечами — неужто ее нет дома? — и открыл дверь в спальню. Здесь ее не было, да и солнце не проникало — тяжелые плюшевые шторы были задернуты на обоих окнах. Станчу перешел в кабинет. В середине комнаты на столе еще стояли блюда с закусками для гостя. Целая стена была занята библиотекой. Виктор предпочитал исторические романы, доставал их где мог и как мог; все они, в твердых обложках, занимали несколько отдельных полок. На другой полке тоже отдельно красовались книги с автографами, полученными от писателей, не так уж редко приезжавших в Драгушаны. Когда директор считал нужным пригласить кого-нибудь к себе домой, он угощал их зимой в этом кабинете, а летом — в тени яблони с округлой кроной, растущей между колодцем и погребом.

Марию он нашел в каса маре. Она сидела на стуле с высокой спинкой и рассматривала фотографии на стене. Снимков было много, они привозили их из санаториев, из туристических поездок, но те мало ее волновали. Зато память о прошлом — она и Виктор, она и дети, Илья и Лия, снова она и Виктор — эти снимки занимали особое место в ее душе. Мария и не заметила, как начала все чаще и чаще возвращаться к их молодости.

— Зашла вот вытереть пыль и сама не знаю как засиделась, — с виноватой улыбкой повернулась она к мужу: Виктору не нравилось, когда она нарушала установленные им негласные правила. — Устала за все утро от хлопот. Думаю, дай отдохну. Не помню уж, когда сюда заходила…