Чтение онлайн

Наконец поле к югу от его парадной двери — с одной стороны его окаймлял огород, с другой — дорога на Холм — начало покрываться палатками и шатрами. Три хоббитских семейства из Бэгшот-Роу, что прямо под ним, были несказанно взволнованы. Был один особенно большой шатёр, до того большой, что дерево, стоявшее в поле, оказалось внутри, посреди него, продолжая расти.[5] Он был сплошь увешан фонарями. Ещё многообещающее было возведение огромной кухни в углу поля. Прибыл целый отряд поваров. Волнение достигло предела. Затем небо заволокло. Это было в пятницу, накануне угощения. Тревога стала острой. Наконец занялась суббота, [20 >] 22 сентября.[6] Солнце взошло, тучи рассеялись, развернули флаги, и веселье началось.

Мистер Бэггинс называл это угощением — но это было несколько праздников, скатанных в один и перемешанных. На что-нибудь да был приглашён чуть ли не всякий, кто жил поблизости — очень немногих забыли (по случайности), а поскольку те всё равно явились, это было неважно. Бильбо встречал гостей (и добавочных) у ворот лично. Он раздавал подарки всем подряд — добавочными были те, кто выходил через заднюю калитку и снова входил с парадной за второй порцией. Он начал с самых младших и малых и быстро вернулся к самым малым и младшим. Хоббиты дарят другим подарки на свои дни рождения — не очень дорогие, разумеется. Но система была неплохая. На деле в Хоббитоне и Байуотере, поскольку всякий день в году был чьим-нибудь днём рождения, выходило, что каждый хоббит получал подарок (а порой и не один) почти каждый день своей жизни. Но они от них не уставали. По этому случаю хоббитская мелюзга была вне себя от восторга — были игрушки, каких они отродясь не видели. Как вы и угадали, прибыли они из Дейла.

Попав в пределы усадьбы, гости пели, плясали, играли — и, конечно, ели и пили. Было три официальных трапезы: обед, чай и ужин, но обед и чай отличались главным образом тем, что в эти часы все разом сидели и ели. Питьё не прекращалось вовсе. Еда шла почти без перерыва с одиннадцатичасовой закуски до шести часов, когда начался фейерверк.

Фейерверк, конечно (как вы по крайней мере угадали), был от Гэндальфа, доставлен им лично и им же запускался — главные потехи, а ещё щедро раздавали шутихи, хлопушки, бенгальские огни, факелы, гномьи свечи, эльфийские фонтаны, гоблинские тявкалки и громобои. Они, разумеется, были превосходны. Искусство Гэндальфа, понятно, делалось тем лучше, чем старше он становился. Были ракеты, как стая искрящихся птиц, певших сладкими голосами; были зелёные деревья со стволами из витого дыма: листва их распускалась, словно вся весна разворачивалась за считаные минуты, а сияющие ветви роняли тлеющие цветы на изумлённых хоббитов — лишь затем, чтобы те растаяли сладким ароматом, не коснувшись ни головы, ни шляпы, ни чепца. Были фонтаны бабочек, что взлетали на деревья; были столпы цветного огня, обращавшиеся в парящих орлов, или плывущие корабли, или стаю лебедей; были алые грозы и ливни жёлтого дождя; был лес серебряных копий, что разом взмыли в воздух с воплем, как идущее в атаку войско, и обрушились в Воду с шипением сотни раскалённых змей. И была ещё одна, последняя потеха, в которой Гэндальф несколько переусердствовал — в конце концов, он немало знал о хоббитах и их поверьях. Огни погасли, поднялся огромный дым, он принял форму горы, начал светиться у вершины, вспыхнул пламенем алого и зелёного, и оттуда вылетел красно-золотой дракон (не в натуральную величину, конечно, но ужасающе живой): из пасти его било пламя, глаза свирепо глядели вниз, раздался рёв, и он трижды со свистом облетел толпу. Все пригнулись, иные попадали наземь. Дракон пронёсся, как курьерский поезд, и с оглушительным грохотом взорвался над Байуотером.

— Это значит, что пора ужинать, — сказал Гэндальф. Удачное замечание, ибо боль и тревога растаяли как по волшебству. Теперь нам и впрямь надобно поторопиться, ибо всё это не так важно, как казалось. Был ужин для всех гостей. Но был и особый званый обед в большом шатре с деревом. На тот обед приглашения ограничили двенадцатью дюжинами, или одним гроссом (помимо Гэндальфа и хозяина), и составляли его все главные хоббиты со старшими детьми, кому Бильбо приходился роднёй, или с кем был как-то связан, или кто хоть когда-нибудь хорошо с ним обошёлся, или к кому он питал особую приязнь. Приглашены были чуть ли не все живущие Бэггинсы; изрядно Туков (родня с материнской стороны); немало Граббов (свойственники его деда), дюжины Брендибаков (свойственники его бабки), и разные Чаббы, Берроузы, Боффины и Праудфуты — иные из которых вовсе не состояли с Бильбо в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные жили прямо-таки на другом краю Шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не обошли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню с отцовской стороны. Между ними и мистером Бэггинсом, как вы, верно, помните, была некоторая холодность, тянувшаяся лет двадцать. Но приглашение, выписанное целиком золотом, было до того великолепно, что отказаться они сочли невозможным. К тому же их родич уже немало лет знал толк в снеди, и столы его пользовались высокой славой даже в те времена и в той стране, когда еда ещё была всем, чем ей надлежит быть, и водилась в изобилии, чтобы всякий народ мог упражняться как в разборчивости, так и в насыщении.

Все 144 особых гостя ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл «поэзией», и порой, после стакана-другого, намекнуть на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно — во время того смехотворного исчезновения. Ни один из 144 не был разочарован: пиршество вышло преприятное, поистине захватывающее развлечение — обильное, разнообразное и долгое. Закупка съестного по всей округе на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса истощило большую часть лавок, погребов и складов на много миль вокруг, это было не очень важно.

После пиршества (более или менее) настал черёд Речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении — на той сладостной стадии, которую они называли «заполнением уголков» (глоточками любимых напитков и кусочками любимых лакомств): прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. И всё же ошеломлены они, несомненно, были: поистине совершенно сражены; у иных даже сделалось несварение.

— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс, поднимаясь со своего места.

— Слушайте, слушайте, слушайте! — отозвались они хором и, похоже, не спешили последовать собственному совету. Тем временем Бильбо покинул своё место, подошёл и встал на стул под освещённым деревом. Свет фонарей упал на его сияющее лицо; золотые пуговицы блестели на его расшитом цветами жилете. Все могли его видеть. Одна рука была у него в кармане. Другую он поднял.

— Дорогие мои Бэггинсы! — начал он снова. — И дорогие мои Туки, и Брендибаки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Брейсгердлы, и Боффины, и Праудфуты.

— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит. Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

«А также добрые мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде. Сегодня мне исполняется семьдесят один!»

«Ура, ура! Долгих лет!» — закричали они и радостно забарабанили по столам. Бильбо держался превосходно. Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

«Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего». Оглушительные клики. Возгласы «да» (и «нет»). Звуки рожков и труб, дудок и флейт и прочих музыкальных снарядов. Среди гостей было много хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям в том, чтобы засиживаться допоздна, — особенно если выпадает случай задаром лишний раз их накормить (растить хоббитят требовало уймы провизии). Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве где-нибудь, внутри или снаружи, стояла метка «Дейл». Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его близких друзей (ну и вы, конечно), но хлопушки были на диво чудесные. Внутри были инструменты — маленькие, но безупречной работы и чарующего звучания. И впрямь, в одном углу кое-кто из младших Туков и Брендибаков, решив, что Бильбо закончил речь (сказав всё, что нужно), составил теперь самодеятельный оркестр и грянул весёлый плясовой напев. Юный Просперо Брендибак[7] и Мелба Тук взобрались на стол и пустились отплясывать флип-флэп — премиленько, хоть и довольно резво. Но Бильбо ещё не закончил.

Выхватив рожок у одного из детей, он издал три очень громкие ноты. Шум стих. «Я не задержу вас надолго», — воскликнул он. Снова грянули клики. «НО я созвал вас всех вместе ради Цели».

Что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши. «Поистине ради трёх Целей. Прежде всего — чтобы сказать вам, что я безмерно вас всех люблю и что семьдесят один год — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и достойных восхищения хоббитов».

Грандиозный взрыв одобрения.

«Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете».

На сей раз кликов не было: это оказалось трудновато. Послышались редкие хлопки, но не все ещё успели это раскусить и понять, выходит ли в итоге комплимент.

«Во-вторых — чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения». Кликов не было; раздался неловкий шорох.

«И напоследок — чтобы сделать Объявление». Это он произнёс так громко и внезапно, что все, кто мог, выпрямились. «С прискорбием объявляю, что — хотя, как я сказал, 71 год слишком краткий срок среди вас, — это КОНЕЦ. Я ухожу. Я ухожу после обеда. Прощайте!»