Чтение онлайн

Беседа продолжалась.

– Извините за бестактность, сэр, но вы себя жалели? – спросил Билли. – Мол, лишился руки и все такое.

– Еще как жалел, – усмехнулся Бад. – Одно время я только и знал что ныть: бедный я несчастный, жизнь кончена, я никогда ничего не добьюсь, так зачем и пытаться. Еще немного, и я бы стал полной никчемностью. Но все, видишь ли, изменилось. И я знаю точно, когда это произошло.

– Наверное, когда у вас появился протез?

– Да нет, появилось кое-что получше. Началось это в одно Рождество, а закончилось в следующее, но так помнится, словно было вчера. – Бад заулыбался. – В то второе Рождество весь город знал, что именно я получу в подарок. Знали все, кроме меня. Но я чувствовал, что-то готовится. Подружка моя по прозвищу Скверная Птичка дразнилась – мол, ей известно, что Санта-Клаус приготовил для меня. Потом еще кто-нибудь походя бросит: а я кое-что знаю, чего тебе не ведомо. Я пытался выяснить, о чем речь, но все хранили секрет, и я прям весь извелся, потому что сам-то я знал, чего хотел в подарок. Причем хотел так сильно, что даже боялся сказать о своем желании. Меня снедал страх, что мама и тетя Иджи увидят, как я разочарован иным подарком.

В то время я еще вроде как верил в Санта-Клауса, а потому написал на Северный полюс письмо и лично вручил его почтмейстерше, чтоб дошло вовремя. Тогда я, конечно, не знал, что миссис Уимс читает все письма Санта-Клаусу и извещает родителей о желаниях их отпрысков. Так что мама и тетя Иджи были в курсе моих чаяний.

На первом году работы Иджи и Руфь решили в знак признательности клиентам не закрываться на Рождество и всех пригласить на бесплатное угощение.

В рождественское утро Руфь распахнула дверь и опешила, увидев дожидавшуюся на улице толпу. Там собрался почти весь город, включая приезжих, узнавших, что кафе будет открыто. Однако приветили всех. Мужчин, женщин, детей, всех путейцев и даже кошек и собак.

С тех пор каждый год уже двадцать третьего декабря приступали к готовке. Иначе было нельзя. Отмечание Рождества в кафе стало городской традицией. В Великую депрессию дети из обедневших семейств получали лишь те обернутые серебристой фольгой подарки под елкой, которые для них приготовили Иджи и Руфь. Кроме того, в кафе была еда. Большой Джордж, сын Сипси, следил, чтоб барбекю хватило на всех. Охотники, приятели Иджи, поставляли изрядно диких индеек, которых на кухне фаршировали клюквой. К столу подавали жареных цыплят и свиные котлеты, миски картофельного пюре с подливкой, оладьи, булочки собственной выпечки, кукурузный хлеб, бисквиты и не менее десяти видов десерта. Многим железнодорожникам, старым холостякам, было больше негде отметить Рождество. Кафе стало им домом, они приносили с собою бутылки семидесятипятилетнего кентуккийского бурбона, который Иджи, стараясь обмануть преподобного Скроггинса, подавала в бумажных стаканчиках. Конечно, всякий раз обман раскрывался, ибо некоторые путейцы так нагружались, что падали со стульев.

Вот и в 1937-м весь город гулял. Веселились все, кроме Бадди. Лишиться руки само по себе большое несчастье. А он увлекался спортом и мечтал стать ведущим бейсбольным питчером или футбольной звездой. Бадди особо не распространялся о крушении своих надежд, но теперь почти не выходил из дома. Сидел в своей комнате и порою впадал в истерику, чего прежде с ним никогда не случалось. В то Рождество он устроил сцену в присутствии тети Нинни и дяди Клео, и тогда Иджи поняла: дело серьезнее, чем она думала.

Ее подруга Эва Бейтс на паях со своим папашей держала танцзал у реки Черный Воин. И вот Иджи кое-что задумала. В доме Эвы жил целый выводок собак. И была среди них одна собачонка, которую, по мысли Иджи, стоило увидеть племяннику. Загвоздка была в том, что Иджи сильно рисковала, поскольку визитом в Ривер-клуб нарушила бы данное Руфи обещание, но оно того стоило, главное, чтоб все держали рот на замке. Усевшись в машину, она сказала:

– Бадди, мы с тобою кое-куда съездим, но рассказывать об этом нельзя, иначе…

– Понятно. Иначе у тебя будут большие неприятности, так?

– В точку. Ну что, обещаешь?

– Обещаю.

– Честное скаутское?

– Да, мэм.

– Ну ладно. – Иджи завела мотор, и они поехали к реке.

Остановившись возле бревенчатого дома, Иджи оставила племянника в машине, а сама поднялась на веранду и заговорила с женщиной, обладательницей ярко-оранжевых волос. Вскоре Бадди заметил трехногую собачку, которая вместе с другими псами весело гоняла по двору. Как и рассчитывала Иджи, мальчик был впечатлен. Собачка будто не ведала о своей ущербности. Она просто радовалась жизни. В ней не было ничего от калеки. Бадди вылез из машины и подозвал собачку; потом погладил ее, и в ответ она всего его облизала.

Когда отъезжали от дома, Бадди сказал:

– Мне очень понравилась вон та коричневая собачка. У нее нет одной лапы, но она милая. Правда, тетя Иджи?

Та кинула взгляд во двор.

– Сущая правда. И вообще она самая милая в этой своре.

Иджи помахала подруге и дала газу.

Эва Бейтс была личностью не менее одиозной, чем ее отец Большой Джек, владелец кемпинга для рыболовов и Ривер-клуба. Домики туристов на задах клуба были широко известны тем, что в них предавались, так сказать, «неподобающим занятиям». Помимо торговли контрабандным спиртным Большой Джек вел незаконный игорный бизнес, и покер по-крупному в удаленной клубной комнате порою заканчивался печально. Ходили слухи, что там прикончили двоих: одного за шулерство, другого за отказ оплатить ставку. Место это считалось неблагополучным, но Иджи с восьми лет его посещала вместе со старшим братом, а в двенадцать уже сидела за покерным столом. Причем играла она хорошо.

В тот год, когда Руфь вернулась в Валдосту и вышла замуж, контролировать Иджи стало некому, и она днями и ночами пропадала в клубе. Ей было плевать, что так называемые приличные люди смотрят косо на хозяина заведения и его дочь, а преподобный Скроггинс предает анафеме «рассадник беззакония, растлевающий юные души». Эва и Большой Джек были ее друзьями. Они нравились ей, и она нравилась им.

Потом Руфь бросила мужа и вернулась в Полустанок. Ситуация изменилась, когда вместе с Иджи и маленьким Бадди она поселилась на задах кафе. Первое время вечерами Иджи удирала в клуб, где по-прежнему играла в карты и пьянствовала, а Руфь от беспокойства за нее всю ночь не смыкала глаз. Не раз Иджи возвращалась на бровях. Чаша терпения переполнилась, когда в пять утра она пришла вся в крови после драки с партнером по покеру. На другой день Руфь и Бадди съехали из кафе.

– Я тебя люблю, но так больше не могу, – сказала Руфь. – Я вся извелась, гадая, жива ты или тебя пристрелили.

Она вернулась лишь после того, как Иджи поклялась на Библии, что ноги ее не будет в Ривер-клубе.

Сгорбившись над столом, Бадди старательно сочинял письмо.