Чтение онлайн

— Прочь с дороги, кому сказано! — раздражённо бросил «батя», но в дом не вошёл а наблюдал, как Алик вываливал мусор в ящик. Мальчик не торопился, чтобы снова не столкнуться с этим человеком. Наконец спина скрылась, он облегчённо вздохнул и открыл дверь. Вовкин отец обернулся с лестничной площадки:

— Я тебе за такие штуки уши оборву, понял? Отвечай!

Сглотнув слюну, мальчик кивнул.

— То-то. Я не посмотрю, что культурные. Уши оборву, понял, и буду плиту вытирать.

…Алик долго не мог уснуть — ужасная картина не давала закрыть глаза. Крепко прижимая к себе Зайца, он видел крупную руку, занесённую над газовой плитой, с зажатым в ней окровавленным ухом. Обида — я же ничего ему не сделал! — выкипала долгими слезами, и не было больше страха перед Вовкиными словами «я его убью». В ушах звучало презрительное: «Я не посмотрю, что культурные» и то, как дядька презрительно выплюнул это слово: культурные. Вовка на чердаке однажды тоже сказал про кого-то свысока: культурные.

…Сейчас не говорят чувак, говорят чел или крутой пацан, хотя пацану за пятьдесят. Его зять сказал про кого-то: «реальный перец». Они с Вовкой остались чуваками. Войти бы в старый дом и взбежать по лестнице на чердак — вдруг там ещё висит забытый пододеяльник, а за ним скорчился плачущий веснушчатый мальчик? И пройти мимо квартиры с болтающейся девяткой (когда хлопали дверью, она глухо звякала) — мимо, мимо — там уныло жилось и стало слишком много места, когда Ника перешла к тётке. «Не насовсем, Алька, ты не думай, — уверяла она, — вот сдам экзамены… Не куксись». Она как будто подлизывалась. Алик и не куксился, просто отворачивался, чтобы сестра не унюхала сигареты. Паста «Буратино»

помогала слабо, он с отвращением ополоснул рот едким зубным эликсиром и ссору застал уже на излёте.

— Почему я должна выслушивать его кретинские поучения? — Ника собирала большой рюкзак и не смотрела на маму.

— Дядя Витя желает тебе добра. — Мама закурила.

Теперь не почувствует, обрадовался Алик.

Ну и гадость этот зубной эликсир.

— Он мне никакой не «дядя»!

— С тётушкиного голоса поёшь. Ну и семейка мне досталась! Что сестра, что дочь. Как неродные. Спасибо, сын со мной.

— Ему тоже будешь врать, как мне?.. Когда у меня будет своя жизнь, я Альку заберу!

— Никогда. Никогда — слышишь? — у тебя не будет своей жизни. Потому что тебя ни один мужчина не полюбит. Ни-ко-гда.

Бросившись в уборную, Алик заперся и заткнул уши пальцами. Как она страшно растягивала и без того страшное слово «никогда», оно страшнее, чем «Ужгород». Хлопнула дверь — когда-нибудь девятка упадёт, — он два раза спустил воду и вышел.

Никина кровать была ровно застелена. На книжной полке, где раньше стояли её учебники, темнел пустой провал, и мама клала туда прочитанные газеты. Но сестра сдержала обещание: ушла не насовсем. Она забегала после школы, приносила его любимые «коровки» или «батончики», устраивала кофейные пиры, называла Алика Ватсоном, а слово «чувак» не любила.

Однажды вечером позвонила в дверь тётя Поля. Мама разговаривала с ней на кухне «толстым» голосом, Алик очень боялся, что они поссорятся насовсем. Она часто говорила, что «у Полины нет своей жизни», а теперь обещала Нике то же самое, со страшным словом «никогда». Когда он был ещё не чуваком, а маленьким мальчиком, то думал, будто тётя притворяется и живёт чужой жизнью, как ведьма, погубившая Алёнушку, и недоумевал: ведьма была злая, а тётя Поля добрая. Потом догадался, что взрослые специально говорят непонятными словами, а на самом деле тётя всю жизнь посвятила бабушке Вере, так что на себя времени не осталось. А сейчас она уже старая.

Он заранее волновался — ведь если Ника заберёт его к себе, когда станет взрослая, то как же мама? Раньше Полина приводила его к бабушке, помогала с уроками. Теперь бабушка умерла, Ника живёт с тётей, обе поругались с мамой, а он даже Вовке не может об этом сказать. И не только из-за слова «культурные», а просто… в общем, не надо, и всё. Спрашивать у мамы не хотелось. Может быть, культурные — это кто не бьёт сына ремнём? Уши оборву и буду плиту вытирать, понял. Он вздрогнул.

И хоть бы противный дядя Витя больше не приходил.

Из кухни невнятно доносились отдельные слова — теперь обе говорили толстыми голосами, тётя Поля часто сморкалась.

…Откроешь глаза — тьма, словно сидишь в коробке. В прежние — «зрячие» — времена так случалось, когда вечером пропадало электричество. Мать чиркала спичкой и зажигала плиту. При голубом свете газа находили фонарик или свечки, оставшиеся после ёлки. Ненавидя запасы, Лидия всё покупала в единичном количестве: мыло, лампочки, носки, творог; исключения делала для дефицита вроде сигарет и кофе.

Он снова закрыл глаза. Во тьме возникали и пропадали знакомые лица, предметы. Всё когда-то виденное хранится глубоко внутри — хранится, но не похоронено: достаточно сосредоточиться, чтобы картинка выплыла из тьмы. Наверное, так и во сне, ведь глаза закрыты, мозг отключён, однако ухитряется посылать тебе давно забытое — например, синие ботинки, которые он только что снял и ставит в шкафчик. Его картинка в садике — грибок, она нарисована на шкафчике. Мама вышивала грибочки на майках, трусах и лифчиках. В другой раз из темноты вставала Марина — невероятно красивая, в свадебном платье, лицо полускрыто фатой, а рядом какой-то длинноволосый пижон, исподлобья глядящий на себя сегодняшнего. Темнота раздвигалась ярким солнцем, однако оно не слепило глаза, как наяву, в «зрячей» жизни, зато высвечивало сверкающие струйки морской воды на крепких загорелых руках — это папа учит Алика плавать. «Тут неглубоко! — кричит он, — я держу тебя, работай ногами!» Папины ноги под водой выглядят изломанными, как макароны в кастрюле, вот-вот подогнутся, хотя сам он стоит ровно. Волна толкает Алика в спину, папа отпускает руки. Следующая волна только этого и ждала: накрывает его с головой, а потом с силой тащит за собой. Вода уже не только сверху, но и внутри — тяжёлая, солёная, огромная. На твёрдом мокром песке мальчик кашляет и давится, в глотке пронзительный солёный вкус, он икает. «Эх ты, слабак», — укоризненно говорит папа.

Звучал его весёлый голос в редких телефонных разговорах, и Алик не мог побороть скованности, не умел отвечать на вопросы, которые считал дурацкими, когда слышал от других: «Ну, как ты живёшь?»— и долго стоял у телефона, сжимая потной рукой нетерпеливо пикающую трубку. Он учился во втором классе, когда папа неожиданно предложил: «Я тебя в поход возьму, в горы. Готовься!» За этим его и застала мама, придя с работы. У раскрытого чемодана стоял Алик, решая непростую задачу: брать Зайца или оставить дома.

— Какой поход, какие горы? Он что, чокнулся?..

Сейчас она сказала бы: «шизанулся» или «крыша поехала» — мать любила щегольнуть модными словечками. Пятьдесят с лишним лет назад она решила, что бывший муж «чокнулся». Как бы то ни было (один из её любимых оборотов), Алику сказала, что собираться раньше чем к лету не имеет смысла (тоже её выражение), но готовиться надо серьёзно — с тройкой по физкультуре ни о каком походе не может быть и речи (ещё одна козырная карта).

Хорошо, что папа оставил гирю и гантели. Гантели, правда, мама затолкала под шкаф, а гиря, похожая на чёрную куклу-неваляшку с толстой петлей вместо головы, должна помочь. Он с трудом обхватил толстую рукоятку, но чугунная громадина даже не сдвинулась с места. Папа легко поднимал её в воздух и почти бесшумно ставил на пол, только дышал громко и майка становилась мокрой. На тусклом, как нечищеный ботинок, боку гири стояла цифра 16 — может, это как в кино, «детям до шестнадцати» поднимать нельзя? После неимоверных усилий ему удалось сдвинуть её с места — гиря качнулась и придавила ему ногу. На большом пальце растёкся фиолетовый синяк. Эта же нога пострадала в прошлом году, когда Вовка учил его играть в ножички. Брошенный Аликом нож не сразу вонзался в землю ловко, как у Вовки, но кидать ему понравилось. «Здоровско, да?» — Вовка нетерпеливо приплясывал рядом. Алик согласился: «Здоровско». Тщательно прицелился, когда подошла его очередь, метнул — и ножичек вонзился в ногу, чуть выше того места, где расходятся первые два пальца. Подвывая больше от страха, чем от боли, он пришёл домой (самое трудное было подняться по лестнице, опираясь на пятку раненой ноги), где Ника промыла рану и залила йодом. Заживало медленно. Матери ничего не сказали.