Чтение онлайн

Будьте уверены, мои дорогие, — в новом году я стойко буду драться за Родину и за вас. Буду бить немецких захватчиков до полного истребления!

Смерть немецким оккупантам!»

Открытка была написана фиолетовыми чернилами, чёткие буквы чуть наклонены вправо — точь-в-точь идущие в бой солдаты, готовые дать отпор врагу. Дедушка писал красивее, чем в школьных прописях. Алик вздохнул: его собственные буквы валились набок. Мама сказала, что в почерке человека отражается его характер, а в некоторых языках почерк и характер — это одно и то же слово.

Тётя Поля читала.

«24/II-42

Моя милая Лидуша,

опиши подробно, как вы живёте? Как у вас с продуктами, тепло ли дома? Как ты проводишь свободное время? Мне интересно всё, что касается тебя. Какие предметы в школе тебе больше по душе? Если ты располагаешь свободным временем, постарайся почаще мне писать. Особенно принимая во внимание мамину занятость. Я надеюсь, Полина ей помогает, её успехам в учёбе это не должно мешать. Кстати, тебе крайне необходимо исправить почерк, ты пишешь очень малоразборчиво, это меня неприятно удивляет.

Лидусенька, скоро весна! Мой долг и долг моих боевых товарищей — бить немецко-фашистских гадов, извести их с нашей родной земли, чтобы наши дети могли безмятежно радоваться солнцу.

На днях я пошлю маме немного денег — я хочу, чтобы она заказала тебе весеннее платье. Кроме того, отправлю небольшую посылку, куда вложу зубную пасту для тебя. Не забудь, пожалуйста, обязательно ежедневно чистить зубы.

Крепко целую вас, мои родные…»

Всякий раз, когда тётя Поля читала письма с войны, она сдерживала слёзы. Удалось сдержать и в тот день, однако лицо стало мокрым — само плакалось, — и тётка досадливо смахивала непрошеную влагу, отодвигала ветхие листки, чтобы слеза не капнула на карандашные строчки.

Мама не плакала.

— Лидуш, ему бы сегодня исполнилось шестьдесят четыре года!

— Всего шестьдесят четыре… — медленно проговорила мама.

…На два года больше, чем мне сейчас. А тогда казалось: шестьдесят четыре — старик, вроде Деда Мороза. Алик вытащил сигарету и в который раз, уже привычно, пошарил под столиком: «ронсона» не было. Куда Зеп её засунул? Сколько дней его не было — три, четыре? Да нет, больше. То ли обиделся, то ли с женой помирился.

Алик научился чувствовать время, хотя долго по привычке вскидывал запястье, где раньше носил часы. Время стучало, тарахтело, гудело, звенело вокруг — за окном, над головой. По утрам хлопали двери, торопливо постукивали женские каблуки, тупо долбили лестницу быстрые мужские шаги. Ближе к полудню спускали и поднимали детские коляски, будто кто-то медленно бил по мячу. Нестройные детские голоса — вопросительная интонация или нудное хныканье — звучали сопровождением.

Улица просыпалась рано. Нетерпеливо гудели автомобили, вступал короткий авторитетный басок автобуса; пулемётной очередью выстреливал бур, которым вспарывали тротуар, перекрикивались рабочие. Смешивались, поднимаясь к небу, запахи: жирный и смолистый — горячего асфальта, удушливый — автомобильных выхлопов (Алик закрывал глаза и «видел» грязно-серые клубы дыма за машинами), привычно-горький — табачного дыма, когда рабочие присаживались на перекур. Он включал радио, и голос диктора звучал на фоне ровного гула взлетающего самолёта. Аромат растворимого кофе напоминал разбавленный запах асфальта — не только что уложенного, а твердеющего, со следами торопливых ног: едва уловимая смолка неведомого происхождения, менее всего кофейного.

…Дед не вернулся с войны. Фашистские оккупанты, которых он так яростно бил, убили его самого, но войну проиграли. И выходит, победителем оказался дед! Маленький Алик очень гордился его победой и не мог понять, отчего тётя Поля плачет — ведь если бы деда ранили, например, то его фронтовым товарищам было бы труднее драться? Стало ясно, почему солдаты, которых показывают в кино, бросаются в бой с перевязанной головой, и кровь льётся на гимнастёрку. Письма традиционно перечитывали двадцать второго июня, девятого мая и пятнадцатого октября, в день рождения деда. Тот раз, когда ему дали подержать открытку, был особенным: теперь у него тоже не было папы, как у мамы с тётей Полей, и навсегда запомнилась эта шершавая рыжеватая почтовая карточка с советским гербом и несколькими смазанными почтовыми штемпелями, с чётко выписанным дедовой рукой адресом. Герб и слова ПОЧТОВАЯ КАРТОЧКА соединял мостик: «Просмотрено Военной Цензурой». Ещё выше было напечатано «Посылается без марки». Потому что с войны, понял Алик, а на войне в киоске не хватает марок.

В цепкой, как липучая бумага для мух, детской памяти остались начитанные тёткой строчки — тоже не случайно: папы теперь не было у всех, и это уравнивало его со взрослыми настолько, что край пододеяльника больше не намокал. Алик не плакал о погибшем на войне дедушке — он им гордился и часто представлял себе, как тот пал смертью храбрых, вонзая штык в немецко-фашистского бандита; воображение рисовало именно штык.

В книжном шкафу нашлась книжка про войну: «Улица младшего сына». Прочитав, он помчался к Вовке. Тот уважительно присвистнул: «Толстая… Ты, что ли, всю прочитал?» Ника дала ему другую, которую читала в детстве: «Король Матиуш Первый», с печальным большеголовым мальчиком на обложке. С первых страниц буквы двоились и расползались, туманились; Алик очень боялся закапать страницу и понял, почему Полина, читая письма с войны, вытирала щёки. У Матиуша тяжело болел папа, и доктор… и доктор сказал… Он уткнулся в платок и не выпускал его из рук — из носа тоже текло, но оторваться не было сил, даже когда позвонили в дверь.

Мама говорила по телефону, дверь открыла Ника. Вместе с ней вошла чужая тётенька и тут же попятилась: «Я вам наслежу… Мне, собственно, Лидию Михайлец…» Ника крикнула: «Ма-ам! К тебе пришли», — и придвинула стул. Алик поздоровался, тётенька кивнула. Платок у неё на голове сидел немного криво, она то снимала, то надевала перчатки. Боится потерять, догадался он; сунула бы в карман, и всё. В дверях появилась мама. Тётка встала:

— Я хотела с вами поговорить.

Мама улыбнулась своей замечательной улыбкой — она сохранилась на портрете в чёрной рамке — и весело сказала:

— Наверное, сначала имеет смысл познакомиться?

Одна перчатка упала на пол, тётенька нагнулась. Она была толстая (мама учила, что нельзя говорить «толстая», надо — «полная), и когда выпрямилась, лицо её было красным.

— Я, собственно, касательно Виктора Борисовича.

Ника напряжённо смотрела в учебник. Алику не было никакого дела до неизвестного Виктора Борисовича, потому что Матиуша пригласили в гости иностранные короли.

— Вы из поликлиники? — вежливо спросила мама.

— Собственно, я… то есть да, мне в регистратуре дали ваш адрес, и я решила…

Тётка замолчала.

— Что же вы решили? — мягко продолжала мама. — Проведать меня на дому?

Гостья крепко держалась за перчатки.

— Вы… вот я вижу, у вас у самих дети, вот я и подумала…

Мама засмеялась обидным смехом.

— Поверьте, что ни регистратура вашей поликлиники, ни Виктор Борисович не имеют к этому никакого отношения. Ни малейшего, — повторила строго. — Как, вы сказали, вас зовут?

Алик точно знал: ничего тётенька не говорила.

— Я, собственно, Валентина… Валя, — растерялась та.

— Красивое имя, — похвалила мама, — такое… гладкое.

Мальчику стало не по себе за маму и за гостью, которая не знала, что делать со своими перчатками. Мама села к столу и закурила папиросу. Тётенька почему-то не садилась и вцепилась в перчатки, словно держалась за них.

— Вы, значит, курящая, — криво усмехнулась она. — То-то от него табачищем несёт, как от вас приходит.