Чтение онлайн

— Дождь, дождь нужен, хоть воздух освежит немного, — возбужденно сказал Федотов, все еще никак не успокоясь от приказа Военного совета фронта.

— Дождь, конечно, это благодать, — согласился Столбов, — только пусть уж сразу выльет все и — конец! Нам чистое небо нужно. Завтра, товарищ генерал, — склонясь к Федотову, понизил он голос, — будут брошены в бой две воздушные армии: нашего Воронежского и соседнего Юго-Западного фронтов. А это не одна сотня штурмовиков, бомбардировщиков, истребителей. По первое число накостыляем фрицам. И еще, — совсем шепотом продолжал он, — мне приказано сообщить только для вашего личного сведения: с утра двенадцатого намечается переход войск нашего фронта в решительное контрнаступление. Капут фрицам делать будем, как говорит один мой друг армянин. В тылах столько войск свежих подтянуто — ни пройти, ни проехать.

«Просто невозможно счастливый вечер сегодня, — подумал Федотов, — одна радость за другой. Но каким-то утро будет. Контрнаступление только двенадцатого, а завтра одиннадцатое. Целые сутки продержаться нужно. И не тем, кто главную задачу будет решать в контрнаступлении, сосредоточиваясь где-то в тылах, а нам. Недаром такое усиление дали и даже две воздушных армии в сражение бросают. Видимо сильнейший натиск противника ожидается».

Эти мысли напомнили Федотову шесть бесконечно длинных суток минувших боев, когда его дивизия, первой приняв на себя удар противника, ни на одну минуту не выходила из боя и на его глазах таяла, теряя людей и вооружение. Он знал, что жертвы эти не напрасны. Люди его дивизии в тяжелых условиях огромного превосходства противника сделали много, может даже больше того, что можно было сделать. И все же, вспоминая, какой была дивизия до середины дня четвертого июля и какой стала теперь, всего лишь через шестеро суток, Федотов чувствовал все нараставшее недовольство самим собой и всем, что он сделал, как командир дивизии. Он без малейшего намека на бахвальство мог даже самому себе твердо сказать, что командовал, как нужно, не допустил ни одной грубой ошибки, действовал соответственно сложившейся обстановке. Но уже одно то, что из девяти стрелковых батальонов в дивизии осталось всего четыре, да и те половинного состава, вызывало у него жестокое самоосуждение и тревожные мысли о том, что будет завтра.

К счастью, прибывший к нему авиатор был настроен весьма оптимистически, своим гулким басом разгонял мрачное настроение Федотова.

— Только бы рассеялась облачность, — с железной убежденностью говорил он, — тогда вы можете быть спокойны. Штурмовики наши задавят фрицевские танки и пехоту, бомбардировщики скуют артиллерию и резервы, истребители — уж будьте уверены, до переднего края «юнкерсов» не допустят. Представьте только — две воздушные армии, да еще какие!..

Но облачность, как и настроение Федотова, то сгущалась, сплошь закрывая небо, то раздвигалась, освобождая мерцающие россыпи звезд. К середине ночи небо почти совсем очистилось, предвещая погожий день, но через полчаса на юге потемнело, и фосфорически блеснули первые молнии. Тяжелый, не отстоявшийся после знойного дня воздух повлажнел, сразу повеяло блаженной прохладой и весело зашумел над землей игривый ветерок.

На всем фронте, сколько видел из своего окопа Федотов, словно по единой команде все стихло. Сплошь рассекаемая молниями сизо-черная туча надвигалась все ближе и ближе. Один за другим пронеслись порывы свежего ласкающего воздуха, потом вихрем взметнулась удушливая пыль и сопровождаемый раскатом грома хлынул ливень. Авиатор, завернувшись в плащ-палатку, скорчился в углу окопа; Федотов же, прикрыв лишь спину и плечи, без фуражки стоял во весь рост, забыв обо всем и чувствуя только давно не испытываемое блаженство. Крупные капли стучали по плечам мягко, словно ласкаясь, стекали по лицу и шее, освежающими струйками вползали на грудь и спину. Задыхаясь, мелко вздрагивая, Федотов чувствовал, как молодеет, сбрасывая тяжесть, все тело, как, словно вымываемые дождем, исчезают тревога и недовольство, как все легче и просторнее становится на душе.

Но, отстучав, ливень вскоре с шумом откатился на север, вновь на свежем небе заискрились звезды, впереди, где рассыпались окопы стрелковых подразделений, глухо застучал пулемет и одна за другой взметнулись осветительные ракеты.

— Вы же вымокли, товарищ генерал, — осуждающе пробасил авиатор.

— Ничего, — все еще переживая нежданное блаженство, воскликнул Федотов, — я теперь как новый стал.

Он подошел к телефону и начал одного за другим вызывать командиров полков.

Только перед рассветом Федотов, закончив все дела, решил хоть немного поспать. Он оставил на НП начальника оперативного отделения штаба дивизии, а сам ушел в блиндаж, где уже давно могуче храпел полковник Столбов. В блиндаже было душно, и Федотов, взяв шинель, прилег в узенькую щель рядом с НП. Небо так же, как и вечером, то заслоняли, то открывали перистые облака. Звезды все еще ярко сияли, но едва уловимая синь на востоке уже выдавала близость утра.

«Спать, спать, — закрывая глаза, приказал самому себе Федотов, — денек, кажется, нелегким будет».

Он с минуту лежал, стараясь ни о чем не думать, но мысли опять невольно потекли, возвращая его к тому, что он только что делал. Все три полка, вернее четыре неполных батальона, стояли рядом, занимая гладкую, как доска, равнину с вытоптанной крупноколосой рожью.

Справа к западу тянулась такая же равнина, спускавшаяся к сплошь покрытому деревеньками берегу реки Псел. Слева местность была еще ровнее, на ней темнели всего лишь два населенных пункта — совхоз «Комсомолец», позавчера захваченный противником, и совхоз «Октябрьский», отстоявший в трех километрах от нашего переднего края. Равнина тянулась и дальше на восток, где даже в самое светлое время с трудом просматривались лесные посадки вдоль железной дороги между станциями Беленихино и Прохоровка.

Все это отчетливо рисовалось в памяти генерала. Особенно ясно видел он свою дивизию, занимавшую частицу этой, словно специально проутюженной равнины на подступах к Прохоровке между железной дорогой Белгород — Курск и рекой Псел. Дивизии нужно было оборонять всего лишь около трех километров фронта, но Федотов предчувствовал, что эти три километра удерживать будет намного труднее, чем те шесть километров, что занимала дивизия до четвертого июля. Он пытался объяснить себе, чем вызвано это предчувствие, и не мог. С точки зрения арифметических подсчетов оборона его дивизии была значительно прочнее, чем тогда, до четвертого июля. Больше был он уверен и в своих людях, выдержавших целую неделю столь ожесточенных боев. Ничего особенно примечательного не было и в противнике. Как и тогда, он точно не знал и не мог знать, сколько танков и пехоты бросится в атаку и когда начнется эта атака. Но тогда у него отчетливо рисовались возможные варианты действий противника и так же отчетливо складывались все наиболее лучшие и целесообразные варианты ответных действий. Теперь же, сколько он не раздумывал, даже приблизительного представления, что и как будет происходить после начала вражеского наступления, никак не складывалось. Он пытался успокоить себя тем, что в ходе боев и сражений никогда нельзя точно предугадать, что будет, и основные решения принимаются не по заранее обдуманным вариантам, а по той конкретной обстановке, которую создадут развернувшиеся события. Это было верно, это он знал хорошо сам и этому учил своих подчиненных. Но успокоение не приходило. Все нежнее и прозрачнее голубело в вышине, все бледнее мерцали звезды, все ощутимее сгущалась утренняя прохлада, а Федотов никак не мог заснуть, напрягая все силы, чтобы не думать, и все же думая о предстоящем бое. Наконец, он не выдержал, отбросил шинель и встал.

Освеженная ливнем земля беспечно дышала легким испарением. Розовые отсветы огромным веером охватили половину неба, нежно окрашивая края редких облаков. Густая белая гряда волнистого тумана обозначала извилистую долину реки Псел. И на юге, в расположении противника, и на равнине, занятой нашими войсками, было тихо и безлюдно.

Узнав от начальника оперативного отделения, что в полках ничего особенного не случилось, а о противнике новых сведений нет, Федотов отправил его спать и на НП остался сам. Дремавший в углу окопа телефонист при виде генерала ободрился и вполголоса начал проверять связь. Из соседнего окопа вышел командующий артиллерией и, доложив Федотову, что вся артиллерия находится в полной боевой готовности, заговорил было о погоде, о предстоящем дне, но Федотов мягко прервал его и посоветовал также отдохнуть. Ему сейчас почему-то хотелось быть одному и ни с кем не разговаривать. Но в окоп пришел, сладко позевывая, шумный авиатор и сообщил, что восточнее Белгорода противник уже начал наступление.

— Слышите, — показал он рукой в сторону железной дороги, — гудит канонада.

Действительно, с юго-востока, где был Белгород, доносился едва уловимый гул.

— Товарищ генерал, «воздух» передают, — округлив заспанные глаза, испуганно доложил телефонист.

— Вот и у нас начинается, — совсем спокойно проговорил авиатор. — Разрешите, товарищ генерал, выносной телефон в вашем окопе поставить, отсюда буду управлять авиацией.

Федотов не любил многолюдия на своем НП, но представитель авиации был в этот день, как ему казалось, особенно необходим, и он разрешил Столбову занять часть своего окопа.

Сигнал воздушной тревоги на этот раз оказался ложным. Группа фашистских бомбардировщиков, как уточнил Столбов, пошла не к Прохоровке, а вдоль автомагистрали, устремляясь на обороняющиеся там танковые части Катукова.

«Восточнее Белгорода наступает, бросает авиацию на автомагистраль, где все эти дни продолжались решающие бои, а под Прохоровной тихо, — что это: случайность или преднамеренные действия, чтобы отвлечь внимание нашего командования от прохоровского направления?»

Федотов не успел ответить на этот вопрос, как позвонил сам командующий армией и предупредил об усилении бдительности.