Чтение онлайн

Ирина нашла домик, который занимал командир полка, и, узнав у часового, что Поветкин у себя, вошла в сени. Из-за неплотно прикрытой двери сочился слабый свет. На стук Ирины никто не ответил.

«Может, там еще одна комната, а в первой только прихожая», — подумала она и решительно распахнула дверь. За столом, рядом с ярко горевшей лампой из артиллерийской гильзы, обессиленно положив голову на руки, сидел Поветкин. Рядом с полусжатыми пальцами руки валялась телефонная трубка.

— Сергей Иванович, — решив, что с командиром полка случилось что-то недоброе, тревожно окликнула она Поветкина, но он, совершенно не шевелясь, продолжал безмолвно сидеть. Худое, изможденное лицо его страшно побледнело. Запекшиеся губы полуоткрылись, и прядь седых волос спадала на покрытый бусинками пота такой же, как и щеки, почти черный лоб.

Ирина еще раз окликнула Поветкина и, не получив ответа, нащупала пульс на его руке. Сердце билось учащенно, но ровно, выдавая глубокий сон смертельно уставшего человека.

«Боже мой, как же он похудел», — подумала Ирина, и волна жалости к этому душевному, сильному, но сейчас совсем уставшему человеку властно нахлынула на нее. Она смотрела на его серебристые волосы, на острые, выпиравшие из-под гимнастерки плечи и с трудом удерживала желание погладить ладонью его седую голову и худые руки с длинными пальцами.

«Пусть отоспится, на фронте пока тихо», — подумала она и вздрогнула от неприятного звука. Это пищал зуммер стоявшего рядом телефона. Испуганно взглянув на Поветкина, она схватила трубку и шепотом ответила:

— Вас слушают.

— Мне подполковника нужно, — загудел в телефоне так знакомый ей бас Черноярова. — Это вы, Ирина Петровна, а его что, нет?

«Что я делаю, — с ужасом подумала Ирина, — что подумает, что скажет Чернояров? Он же так ненавидит Поветкина!»

— Нет, он здесь, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответила Ирина, — только, знаете, я вошла, а он спит. Прямо за столом уснул.

— Пожалуйста, не будите его, — совсем неожиданно для Ирины, мягко, с теплым участием в голосе, сказал Чернояров, — он же безумно устал, пусть хоть немного отдохнет.

— Да, да, пусть отдохнет. Я сейчас часовому скажу, чтобы никого не пускал.

— Совершенно верно, — поддержал Чернояров, — на фронте перед нами затихло, и нечего зря беспокоить его.

Давно не видев Черноярова и думая, что он все еще оставался прежним, Ирина никак не могла понять причину его несомненно душевного отношения к Поветкину.

Осторожно положив трубку на стол и пристально посмотрев на чуть порозовевшее лицо Поветкина, Ирина на цыпочках вышла из комнаты и строго сказала стоявшему у входа часовому:

— Подполковник очень устал и уснул. К нему никого не пускать!

— Слушаюсь, никого не пускать к подполковнику! — с готовностью отчеканил часовой и, секунду подумав, спросил:

— А если опять загудит и бой начнется?

— Тогда зайдете и разбудите, — властно, без тени раздумья, ответила Ирина и впервые за всю эту неделю боев увидела чистое, чистое, усыпанное звездами бездонное ночное небо.

Отдав все необходимые распоряжения и убедившись, что они выполняются точно и неукоснительно, фельдмаршал Манштейн в ночь на одиннадцатое июля решил вдоволь выспаться и встать утром пораньше, чтобы еще раз проверить готовность войск к последнему решающему броску на Курск через прохоровское плато и высоты. В мягкой полутьме освещенного ночной лампочкой салона было уютно и тихо. Казалось, ничто не должно было мешать приятному сну фельдмаршала. Но он все же не спал. Или резко сказывались годы, или сильны были пережитые волнения и ожидание завтрашнего, решающего дня, но фельдмаршал заснуть не мог. Услужливая память возвращала его то к воспоминаниям далекого прошлого, когда он тридцать шесть лет тому назад в прусской армии был всего лишь кандидатом в офицеры, то к последним событиям, в которых он почти шестидесятилетний фельдмаршал играет такую решающую роль. Вслед за воспоминаниями нахлынули раздумья о том, что будет дальше и как разовьются последующие события.

Приняв решение на сокрушающий удар через Прохоровку, он нисколько не сомневался в том, что его войска задачу выполнят блестяще и русская оборона, наконец, будет сокрушена, смята и прорвана. На участке шириною всего около десяти километров удар почти тысячи танков, поддержанных к тому же огромной массой авиации и артиллерии, не в состоянии выдержать ни одна, даже самая могущественная оборона. В этом фельдмаршал был уверен, как всегда был уверен в самом себе. Волновало и тревожило другое. Удар его группы армий на Курск был всего лишь половиной операции «Цитадель». Вторую половину осуществляла девятая армия Моделя. Хоть Клюге и заверил, что в последний удар на Курск со стороны Орла он вложит все свои силы, но беспокойство за действия партнера не оставляло Манштейна.

Пролежав без сна более двух часов, он решил переговорить непосредственно с Моделем.

Как и всегда, энергичный и напористый Модель ответил уверенным, полным свежих сил голосом.

— Я нисколько не сомневаюсь, — звонко передавала мембрана его чеканные слова, — что оборона русских будет сломлена и что через пару дней я буду иметь честь встретиться с вами, господин фельдмаршал, в этом самом Курске. Мои войска заняли исходное положение и ждут сигнала.

Если уж Модель, всегда сомневавшийся в успехе операции «Цитадель» и смело высказавший свои сомнения самому Гитлеру, был теперь уверен в неизбежном крушении обороны русских, то можно было спокойно спать и не тревожиться больше о завтрашних событиях.

И фельдмаршал Манштейн спокойно уснул.

На рассвете он проснулся, не поднимаясь с постели, узнал у начальника своего штаба, что на фронте все спокойно и что ударные группировки готовы к наступлению, и решил, чтобы накопить для трудного дня больше сил, еще полежать. До начала действий второстепенной группировки, наступавшей от Белгорода на северо-восток, оставалось еще больше часу. Эта группировка в составе трех танковых и трех пехотных дивизий была тем обманным охотничьим рожком Манштейна, которым он заманит советское командование в ловушку и отвлечет его внимание от главного, прохоровского направления, где будет нанесен решающий удар.

Лежа в постели, Манштейн с наслаждением представлял, как будут метаться Ватутин и Хрущев, когда эти шесть дивизий, составлявшие ударную группировку «Кемпф», так же, на очень узком фронте, от Белгорода ринутся на северо-восток, угрожая тылам и резервам главных сил Воронежского фронта. Они несомненно бросят против этих дивизий часть своих сил, и в первую очередь авиацию. Это будет восхитительно. Но каково же будет самочувствие советского командования, когда в десять часов вдоль автомагистрали на Курск вновь нанесут удар «Великая Германия» с третьей и одиннадцатой танковыми дивизиями? Туда так же придется бросать резервы и авиацию. И не успеют советские военачальники опомниться, как их войска под Прохоровой постигнет самый сокрушительный удар. Что будут делать тогда Ватутин и Хрущев, уже бросив свои резервы и авиацию под Белгородом и на автомагистраль?

В разгар раздумий Манштейна начальник штаба доложил, что группа «Кемпф» перешла в наступление. Шестая и седьмая танковые дивизии на фронте в три километра прорвали оборону русских у села Мелехово и успешно продвигаются вперед. Остальные дивизии действуют по плану и так же имеют успехи.

— Вот и начинается главное, — воскликнул Манштейн, поспешно вставая. — Теперь посмотрим, как это говорят русские, на чьей улице будет праздник.

Блестящее начало наступления группы «Кемпф» так взволновало Манштейна, что он отказался от традиционного утреннего кофе и в честь такого события выпил рюмку коньяку.