Чтение онлайн

Связь оказалась не очень надежной. Ларви не очень ценила корабельную Веру, пока не пришлось обходиться без нее. Она не могла приказать передавать в первую очередь самые важные сообщения, потому что не было компьютера для их оценки. Приходилось перенапрягать собственную голову. Сообщения приходили в беспорядке, и когда она отвечала на них для передачи на Землю, у нее не было надежды, что они дойдут.

Мертвецы, по-видимому, в основном запись воспоминаний, они способны вступать в контакт, но в ограниченных пределах. И их цепи еще больше спутаны, так как их пытались использовать для цели, к которой они не предназначались, — для связи с Пищевой фабрикой. (А для чего они предназначались? И кем?). Вэн хвастал и красовался как эксперт, а затем признавался, что Мертвецы больше не делают того, что делали раньше. Иногда он вызывал Крошечного Джима, а отвечала Генриетта или даже бывший преподаватель английской литературы по имени Уиллард; а однажды он услышал голос, дрожащий и шепчущий на пределе слышимости, которого никогда не слышал раньше. „Иди в золотое, — хныкала Генриетта, и без всякой паузы тенор Крошечного Джима: — Они убьют тебя. Они не любят потерпевших крушение!“

Это пугало. Особенно потому, что Вэн утверждал: Крошечный Джим раньше был самым разумным и отзывчивым из Мертвецов. Ларви удивлялась, что не очень боится, но вокруг было столько поводов для страха и беспокойства, что она привыкла. Ее цепи тоже оказались спутанными.

И послания. За пять минут ускоренной передачи Пол записывал их на четырнадцать часов. Приказы снизу: „Сообщите все данные приборов челночного корабля. Добудьте образцы тканей хичи/Древних. Заморозьте и сохраните плоды, листья, ветви фруктоягод. Проявляйте крайнюю осторожность“. Полдесятка различных сообщений от отца: он одинок, он плохо себя чувствует; он не получает должной медицинской помощи, потому что они забрали биоанализатор; ему досаждают безапелляционные распоряжения Земли. Информационные сообщения с Земли: их первые сообщения получены, проанализированы и интерпретированы, и теперь последовали бесконечные предложения исследовательских программ. Следует расспросить Генриетту относительно упоминаемых ею космологических феноменов — корабельную Веру они привели в крайнее возбуждение, а Нижняя Вера не могла общаться в реальном времени, Пейтер же недостаточно знает астрофизику, поэтому решать им. Следует расспросить всех Мертвецов, что они помнят о Вратах и своих полетах — если они, конечно, что-то помнят. Надо попытаться установить, каким образом живые старатели превратились в компьютерные программы. Они должны… они должны все! И немедленно. И почти ничего из этого невозможно; образцы тканей хичи, вот уж поистине! Когда изредка сообщение оказывалось ясным, личным и ничего не требовало, Ларви воспринимала его, как сокровище.

Иногда случались сюрпризы. Среди писем от кумиров Джанин и повторных мольб отыскать какие-нибудь свидетельства о корабле Триш Боувер было и личное письмо Ларви — от Робинетта Броудхеда.

„Дорема, я знаю, что вы в трудном положении. С самого начала ваш полет представлялся очень важным и очень рискованным, а теперь все это возросло в миллион раз. Я надеюсь, что вы со всем справитесь. У меня нет власти, чтобы отменить приказы Корпорации Врат. Я не могу изменить ваши цели. Но я хочу, чтобы вы знали; я на вашей стороне. Узнавайте, что можете. Старайтесь не попадать в такое положение, из которого нет выхода. А я сделаю все возможное, чтобы вы были вознаграждены справедливо и щедро. Я серьезно, Ларви. Даю вам слово“.

Странное послание и удивительно трогательное. Ларви показалось удивительным также, что Броудхед знает ее прозвище. Они не были близко знакомы. Когда решался вопрос о подборе экипажа для полета на Пищевую фабрику, они несколько раз встречались с Броудхедом. Но это были отношения монарха и подданных, и никаких дружеских связей при этом не возникало. Да и не очень он ей понравился. Откровенный и достаточно дружелюбный, высокопоставленный миллионер с небрежными манерами, но считающий каждый доллар, вложенный в предприятие, и следящий за любыми изменениями в проектах, которые он финансирует. Ей не нравилось быть клиентом своенравного финансового титана.

Откровенно говоря, она не могла избавиться от легкого предубеждения. Она слышала о Робинетте Броудхеде задолго до того, как он начал играть заметную роль в ее жизни. Когда Ларви сама была старателем, ей пришлось участвовать в полете с пожилой женщиной, которая некогда летала с Джель-Кларой Мойнлин. От этой женщины Ларви узнала историю последнего полета Броудхеда, того самого, который сделал его мультимиллионером. В этом полете было нечто сомнительное. Девять его участников погибли. Единственным выжившим оказался Броудхед. И одна из жертв — Клара Мойнлин, с которой (говорила женщина) Броудхед был в любовных отношениях. Возможно, личный опыт Ларви, опыт участия в полете, большая часть экипажа которого погибла, окрашивал ее чувства. Но она ничего не могла с ними поделать.

Любопытно, что, вероятно, слово „погибли“ не совсем применимо к жертвам этого полета. Эта Клара и все остальные захвачены черной дырой: возможно, они по-прежнему там и живы — пленники замедлившегося времени; может, за все эти годы постарели всего на несколько часов.

Так каков же тайный смысл письма Броудхеда? Он хочет с ее помощью найти возможность проникнуть в тюрьму Джель-Клары Мойнлин? Понимает ли он это сам? Ларви не могла судить об этом, но впервые подумала о своем нанимателе как о живом человеке. И мысль эта показалась ей трогательной. Ларви не стала бояться меньше, но почувствовала себя менее одинокой. Когда она принесла последнюю стопку сообщений в комнату Мертвецов — там Пол должен был передать их ускоренно, — она обняла Пола и прижалась к нему. Чем его очень удивила.

Когда Джанин возвращалась из очередного исследовательского рейда с Вэном в комнату Мертвецов, что-то подсказало ей идти потише. Она заглянула и увидела сестру и зятя; они удобно сидели у стены, краем уха прислушивались к бессвязной болтовне Мертвецов и разговаривали. Она повернулась, прижала палец к губам и отвела Вэна подальше. „Мне кажется, они хотят побыть наедине, — объяснила она. — А я устала. Отдохнем“.

Вэн пожал плечами. Они нашли удобное место на пересечении коридоров, и Вэн задумчиво сел рядом. „Они соединяются?“ — спросил он.

— Вздор, Вэн. У тебя только одно на уме. — Но она не была раздражена, позволила ему приблизиться, пока он не положил одну руку ей на грудь. — Убери, — спокойно сказала она.

Он убрал руку. „Ты чем-то обеспокоена, Джанин“, — недовольно сказал он.

— Уберись с моей спины. — Но когда он на миллиметр отодвинулся, она сама придвинулась ближе. Она была вполне удовлетворена тем, что он ее хочет, и верила, что когда что-то случится — а то, что рано или поздно случится, она была убеждена, — это произойдет только по ее желанию. За два месяца знакомства с Вэном она привыкла к нему, он ей нравился, она даже начала доверять ему, а остальное может подождать. Она наслаждалась его близостью.

Даже когда он капризничал. „Ты неправильно соперничаешь“, — пожаловался он.

— С кем я должна соперничать, ради Бога?

— Поговори с Крошечным Джимом, — строго ответил он.

— Он научит тебя лучшему поведению в воспроизведении рода. Роль мужчины он мне объяснил, и я уверен, что вполне могу соперничать. Конечно, у тебя другая роль. Вообще-то ты должна позволить мне совокупляться с тобой.

— Да, ты это уже говорил. Знаешь что, Вэн? Ты слишком много говоришь.

Он в замешательстве некоторое время молчал. Не мог защититься от этого обвинения. За всю свою жизнь он знал только один способ взаимодействия — разговоры. Он начал вспоминать все, чему учил его Крошечный Джим. Тут лицо его прояснилось. „Я понял. Ты хочешь сначала поцеловаться“, — сказал он.

— Нет. Я не хочу целоваться „сначала“, и убери колено с моего мочевого пузыря.

Он неохотно освободил ее. „Джанин, — воскликнул он, — тесный контакт очень существенен для „любви“. Это справедливо для всех животных, не только для людей. Собаки принюхиваются. Приматы копаются в шерсти друг у друга. Пресмыкающиеся сплетаются друг с другом. Даже розы отрастают вблизи других кустов, хотя Крошечный Джим сомневается в сексуальном значении этого. Но ты проиграешь в соревновании производителей, если будешь себя так вести, Джанин“.

Она хихикнула. „Кому? Старой Генриетте? — Но когда он нахмурился, она его пожалела. Объявила: — У тебя глупые мысли. Последнее, чего я хочу — даже если мы доберемся до твоего проклятого соединения — это попасться в таком месте“.

— Попасться?

— Ну, забеременеть, — объяснила она. — Выиграть в соревновании воспроизводства. Быть проколотой. О, Вэн, — она подула на его макушку, — ты просто ничего не понимаешь. Бьюсь об заклад, что рано или поздно мы с тобой „соединимся“, и, может, даже женимся, и выиграем это глупое соревнование. Но пока ты всего лишь сопливый ребенок, и я тоже. Ты не должен хотеть воспроизводства. Ты должен хотеть любви.