Чтение онлайн

На протяжении десятилетий психотерапевтическим стандартом для жертв катастроф и критических ситуаций – террористической атаки, боевых действий [15] , тяжелых ожогов – являлся так называемый психологический дебрифинг [16] . Терапевт приглашает пострадавших на групповой сеанс, в ходе которого участников поощряют “прорабатывать” свои негативные эмоции, учат распознавать у себя симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и, если кто-то возражает, отговаривают от прекращения сеансов. Исследования этой рудиментарной формы терапии раз за разом демонстрировали: одной ее достаточно, чтобы симптомы ПТСР стали более выраженными [17] .

Психотерапевты, искренне верящие в свое призвание, часто ведут себя так, как будто “проговаривание” личных проблем со специалистом – нечто универсально полезное. Это не так [18] . Столь же неверно считать, что, если только терапевт следует правилам и стандартам и руководствуется лучшими побуждениями, пациент обязательно поправится.

Любое вмешательство, достаточно эффективное, чтобы исцелить, будет достаточно эффективным, чтобы навредить. Психотерапия – это не безобидное народное средство. Она может принести облегчение. Но также она может причинить непреднамеренный вред, и именно такой эффект испытывают на себе до 20 % пациентов [19] .

Например, женщина, попав к психотерапевту, может начать думать о себе как о больном человеке и постепенно изменить свое самовосприятие, привязав его к диагнозу [20] . Терапия может привести к отчуждению между родными – например, к убеждению в том, что во всем виновата ваша мать и вы больше не хотите ее видеть. Терапия может усугубить стресс в супружеских отношениях, расшатать психологическую устойчивость пациентки, превратить ее в более травмированное, более подавленное существо, надломить ее веру в собственные силы, из-за чего у нее будет еще меньше шансов повернуть жизнь к лучшему [21] . Терапия может со временем, исподволь привести к тому, что пациентка – утопающая в объятьях кожаного дивана, с услужливо пододвинутой коробкой салфеток, – попадет в чрезмерную зависимость от своего терапевта [22] .

Все эти явления ятрогении наблюдаются даже среди взрослых, которые, как правило, гораздо менее склонны слушаться других взрослых. Для детей они несут как минимум такой же, а вероятнее всего гораздо больший риск.

Полицейские, работавшие на месте авиакатастрофы и после этого прошедшие курс сеансов “психологического дебрифинга”, через полтора года имели более выраженные симптомы хронического перевозбуждения, связанные с катастрофой, чем их коллеги, не включенные в эту процедуру [23] . Пострадавшие от ожогов после психотерапии демонстрировали большую тревожность по сравнению с теми, кто обошелся без нее [24] . Пациентки с раком груди, участвовавшие в группах поддержки, по результату были настроены более пессимистично, чем те, кто отказался от участия [25] . Наконец, стандартная психологическая консультация для переживших смерть близкого человека часто не облегчает, а затрудняет возвращение к нормальной жизни [26] . Люди, которые “просто не хотят об этом говорить”, – такие есть – знают лучше экспертов, что может им помочь: время с семьей и близкими, физические нагрузки, обычные мелкие бытовые дела, медленно, шаг за шагом приспосабливающие их к существованию без того, кого они потеряли [27] .

Вообще, наша психика требует гораздо более индивидуального подхода, чем это, кажется, признано среди профессионалов, заботящихся о нашем психическом здоровье. Может быть, кабинет оплачиваемого специалиста по вторникам в шестнадцать ноль-ноль – совсем не та обстановка, в которой мы были бы готовы разбираться со своими бедами и горестями. Погрузиться в воспоминания вместе с подругой, отпустить шутку наедине с супругом, которую вы не осмелились бы произнести ни перед кем другим, помочь двоюродной сестре распихать по коробкам вещи в ее квартире – и все это без обсуждения ваших проблем – часто способствует выздоровлению гораздо больше, чем долгое сидение в помещении, где собралось много грустных людей. Психотерапия способна подменить наши нормальные процессы восстановления душевных сил, нарушить способность нашей психики к самоисцелению – естественным для нее путем, в естественном для нее темпе.

Можно представить это еще и так: групповая терапия для переживших утрату близких или катастрофу собирает в одном месте тех, кто справляется с горем, и тех, кто нет. Из-за этого более стойкие могут сильнее загрустить, а грустные – начать еще больше себя накручивать. Самые несчастные поведут этот космический корабль прямым курсом на планету Тоска, а все остальные на борту окажутся их заложниками.

Индивидуальная терапия тоже способна заставить пациента почувствовать себя хуже. Психиатр Саманта Бордман с редкой для профессии откровенностью рассказывала о мужчине, который перестал ходить на ее сеансы после нескольких недель. “Мы только и делаем, что говорим обо всем плохом, что у меня есть в жизни, – сказал ей этот пациент. – Я сижу у вас в кабинете и все 45 минут беспрерывно жалуюсь. Даже когда у меня выдался хороший день, из-за того, что надо идти на сеанс, я начинаю думать только о негативе” [28] . Читая его слова, я вспомнила, как перед визитом к терапевту специально копила в памяти все полученные эмоциональные мини-травмы, чтобы нам было о чем поговорить на сеансе, – хотя могла спокойно просто перестать о них думать.

Интересно, что пациенты, даже когда терапия объективно ухудшает их симптомы, чаще всего считают, что терапия была эффективна [29] . Объясняя эту эффективность, мы в основном ориентируемся на то, насколько “очистившимися” мы чувствуем себя, покидая кабинет терапевта. Наша позитивная оценка редко учитывает объективные показатели, например, состояние нашей карьеры или отношения с другими людьми. А иногда, когда нам действительно становится легче жить, причина заключается не в эффективности психотерапии, а в том, что мотивация, побудившая нас ее начать, подтолкнула нас и к другим позитивным сдвигам – к тому, чтобы проводить больше времени с друзьями и семьей, восстановить контакты с людьми, с которыми мы давно не общались, пойти в волонтеры, начать следить за питанием, заняться спортом.

Поразительно, сколько методов психологического вмешательства практически не имеют доказанной эффективности [30] . Несмотря на это, их с превеликим энтузиазмом продолжают применять к детям и подросткам.

Представьте себе картину: 1992 год. Синие тени для глаз, “мартинсы” и “вареные” джинсы с дырками на коленях. В актовый зал вашей школы тяжелым шагом входит полицейский в форме и массивных ботинках, с ключами, позвякивающими сбоку на толстом черном ремне. Он вооружен – заунывной проповедью о вреде наркотиков.

Так выглядела кампания под названием D.A.R.E. [31] , десятилетиями пытавшаяся донести до старшеклассников, как опасна наркомания [32] . Используя методики, разработанные Карлом Роджерсом, одним из самых влиятельных психотерапевтов XX века, консультанты D.A.R.E. проводили со школьниками некое подобие сеансов групповой терапии. Они приходили в школы и пытались вызвать подростков на разговор об их личных проблемах, собирали признания уже употреблявших, приглашали сидящих в актовом зале порепетировать парами, как они будут отказываться от предложения “попробовать” [33] .

Оказалось, что можно привести подростка на D.A.R.E., но он может там задремать. Как рэпер Ванилла Айс с его штанами-парашютами, программа рухнула, едва взлетев, к показательному унижению всех причастных. Кампания не только совершенно не достигла своей цели, но, как выявили последующие исследования, может быть, даже несколько увеличила потребление наркотиков и алкоголя среди подростков [34] . Когда Кирк Кэмерон [35] с его кукольным личиком уверял нас: “Честное слово, быть крутым можно и без них”, мы чуяли фальшь, понимали, что это агент мира взрослых. Кирк открывал подросткам, что крутизна достигается и другими путями, но в ответ на эту информацию они явно делали вывод, что из всех путей наркотики – самый прямой и быстрый [36] . Мораль: если вас включили в групповую терапию, где обсуждается проблема, которой у вас еще нет, этого может оказаться достаточно, чтобы она у вас появилась.

Психотерапевты почти всегда искренне хотят помочь, но не так уж редко они работают вхолостую. Несмотря на успех некоторых методик в определенных узких сферах (например, когнитивно-поведенческой терапии при лечении фобий), ученые, исследовавшие эффективность самых разных типов терапий, часто отмечают, что в целом, при всем многообразии, хвастаться практикующим их особенно нечем [37] .

Вообще, за экспертами-мозговедами тянется целый шлейф разнообразных жутких изобретений, которыми они изводили страждущих, в процессе создавая новые, ранее невиданные проблемы у тех, кого они должны были исцелять. К счастью, профессия оставила в прошлом многие из самых диких “лечебных практик”, таких как инсулиновые комы, целенаправленное заражение малярией, и особенно префронтальная лоботомия – хотя все это практиковалось не в Средние века, а меньше ста лет назад [38] . В начале двадцатого века терапевты спровоцировали эпидемию лжеболезни под названием неврастения. Столетие спустя они продолжали генерировать новые недуги, такие как синдром восстановленной памяти и расстройство множественной личности [39] . В моральной панике по поводу псевдоэпидемии сатанинского ритуального насилия тоже не обошлось без их участия [40] .