Вредная терапия. Почему дети не взрослеют
Шрифт:
Мы все уже так долго плаваем в океане этой терапевтической терминологии, что перестали ее замечать – как не замечают среду обитания. Нам кажется совершенно нормальным говорить о “психотравме” ребенка, когда умирает его домашний любимец или когда ему приходится вытерпеть неизбежное унижение оттого, что он оказался последним в списке кандидатов в спортивную команду.
В течение всего одного месяца в новости попали три истории, которые прекрасно отражают дух нашего времени. В 2022 году Американская академия педиатрии отменила стандарт чуть ли не столетней давности, объявив, что теперь детей с педикулезом не следует отправлять из школы домой – лучше разнести кровососущих паразитов по всему ученическому составу, чем допустить, чтобы на кого-то пало эмоциональное бремя кратковременного удаления из школы [67] . В Washington Post некий “специалист в области психического здоровья” сообщил читателям, что, когда ваше имя произносят неправильно, это наносит вред психике [68] . И наконец, Нью-Йоркский университет уволил именитого профессора органической химии, автора одного из лучших учебников по специальности, потому что его требования к будущим медикам, учащимся на подготовительных курсах, а также критерии выставления оценок, которые не менялись уже несколько десятилетий, теперь вдруг оказались несовместимыми с приоритетом благополучия студентов [69] .
67
Tanner, Jeremy. “AAP Issues New Guidance For Head Lice in Schools”. The Hill, 29.09.2022, https://thehill.com/homenews/nexstarmedia_wire/3667343– aap-issues-new-guidance-for-head-lice-in-schools.
68
Kohli, Sahaj Kaur (@Sahajkohli). “В моем недавнем материале для @washingtonpost.com читатель спрашивает, как вести себя в ситуациях, когда старые друзья и коллеги неправильно произносят его имя. Может быть, мне не стоило бы удивляться полученным комментариям, но многие действительно не понимают, насколько это может быть вредно для психики… И, как с любой другой микроагрессией, это может сказаться на вашей самооценке, потому что вас вынуждают чувствовать себя обесцененным или недостойным или как будто вам нужно отказаться от какой-то части самого себя”, Twitter, 29.09.2022, https://twitter..com//sahajkohli/status/1575604715475173376.
69
Saul, Stephanie. “At N.Y.U., Students Were Failing Organic Chemistry. Who Was to Blame?” New York Times, 03.10.2022, www.nytimes.com/2022/10/03/us/nyu-organic-chemistry-petition.html#:~:text=But%20last%20spring%2C%20as%20the,The%20professor%20defended%20his%20standards.
В кампусах наших самых престижных университетов повырастали Центры студенческого благополучия. Наши лучшие спортсмены теперь отказываются от участия в соревнованиях, чтобы посвятить время заботе о психическом здоровье. Голливудские старлетки, принц Гарри и несколько лауреатов премии Грэмми, упоминая свою непрекращающуюся борьбу с тревогой и депрессией, гордо отчитываются о “работе”, которую они проделали с терапевтом. “Психическое здоровье” и “психотравма” – два главных хита саундтрека, под который проходило взросление нынешнего поколения подростков.
После семидесяти пяти лет стремительной экспансии сферы психиатрических и психотерапевтических услуг мы почему-то оказались в положении, когда нам только и остается, что поражаться невиданной психологической хрупкости американской молодежи.
Все началось с солдат, возвращавшихся домой после Второй мировой войны [70] . Этим людям пришлось стать свидетелями – и участниками – беспрецедентного по масштабам смертоубийственного насилия. Многие вернулись домой потрясенными, кое-кто – навсегда надломленным.
70
Эва Московиц рассказывает эту историю в своей замечательной книге: Moskowitz, Eva. In Therapy We Trust: America’s Obsession with Self-Fulfillment. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.
В тот момент конгресс дал добро на резкое расширение сферы психотерапевтических услуг профилактического характера [71] . Терапевты перестали довольствоваться лечением больных, они исполнились решимости помогать здоровым [72] . За период с 1946 по 1960 год количество членов Американской психологической ассоциации выросло вчетверо [73] . Далее, с 1970 по 1995 год, число специалистов в этой сфере выросло вчетверо еще раз [74] . Начиная с 1986 года в Соединенных Штатах расходы на психическое здоровье граждан удваивались почти каждое новое десятилетие [75] .
71
В 1946 году Конгресс принял Национальный закон о психическом здоровье.
72
Moskowitz, In Therapy We Trust, 151. Скучающим домохозяйкам 1950-х требовалось лечение от “комплекса неполноценности”, депрессии и одиночества, беспокойные хиппи 1960-х хотели обрести “альтернативное сознание”, а 1970-е ознаменовали собой начало эры “самоактуализации”. Чем больше реальных доходов оставалось на руках у американцев в эпоху нового процветания, тем явно сильнее была их потребность в психологической заботе.
73
В 1946 году, когда Конгресс принял Национальный закон о психическом здоровье, численность Американской психологической ассоциации составляла 4173 члена; к 1960-му она подпрыгнула до 18 215. Moskowitz, In Therapy We Trust, 154.
74
Furedi, Frank. Therapy Culture: Cultivating Vulnerability in an Uncertain Age. New York: Routledge, 2004, р. 10.
75
Statista Research Department. “Total U. S. Expenditure for Mental Health Services 1986–2020”. 2023, Statista, www.statista.com/statistics/252393/total-us-expenditure-for-mental-health-services.
Однако в этой геометрической прогрессии скрыт один парадокс. Ведь эффектом большей доступности какого-то лечения должно быть снижение распространенности (и тяжести) соответствующего заболевания.
Возьмем для примера рак груди, этого безжалостного убийцу, жертвами которого ежегодно становятся больше сорока тысяч американок. Начиная с 1989 года, по мере совершенствования методов ранней диагностики и лечения рака груди, уровень смертности от этой болезни резко снизился. Другой пример – материнская смертность: ее стремительное падение произошло вслед за широким распространением антибиотиков. Более качественная и доступная стоматология привела к уменьшению числа беззубых. Налаженная система прививок от детских болезней и эффективных средств борьбы с ними обрушила уровень детской смертности.
На этом фоне рост доступности и разнообразия способов лечения тревожности и депрессии, наоборот, сопровождался гигантским скачком распространения этих недугов среди подростков.
Я не единственная, кому показалось подозрительным это обстоятельство – нарушение причинной связи между наращиванием масштабов лечения и сокращением заболеваемости. Одна группа ученых, подметившая ту же закономерность, недавно опубликовала статью в специализированном академическом журнале, которая называлась “Лечат больше – депрессии не меньше: парадокс лечения и распространенности” [76] . В ней авторы отмечают, что с 1980-х годов во всем мире возможности лечения клинической депрессии стали гораздо более доступными (и, по их мнению, более совершенными). Тем не менее ни в одной западной стране эта тенденция не имела сколько-нибудь заметного влияния на распространенность клинической депрессии, а во многих странах даже наблюдался ее рост.
76
Ormel, Johan, et al. “More Treatment but No Less Depression: The Treatment-Prevalence Paradox”. Clinical Psychology Review 91 (февраль 2022) 102111, https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/34959153.
“Повышение доступности эффективных методов лечения должно сокращать длительность депрессивных эпизодов и частоту срывов, допускать меньше рецидивов. Суммарно такой прогресс средств терапии должен неизбежно приводить к более низким показателям моментной распространенности депрессии, – пишут они. – Произошло ли это ожидаемое сокращение? Факты однозначно свидетельствуют: не произошло” [77] .
Я связалась с несколькими из авторов этой статьи. Двое подтвердили, что с тревожностью ситуация выглядит аналогично. По мере распространения и облегчения доступа к лечению болезни показатель ее моментной распространенности должен снижаться [78] , но этого не происходит. И хотя, по признанию авторов, реальная заболеваемость депрессией в прошлом, скорее всего, была больше, чем мы думали, они утверждают, что теперь депрессия распространена как минимум в той же, а возможно, даже в большей степени [79] .
77
Ormel et al., “More Treatment but No Less Depression”.
78
См., например: Ormel, Johan, Michael VonKorff. “Reducing Common Mental Disorder Prevalence in Populations”. JAMA Psychiatry 78 no. 4 (апрель 2021): 359–360, https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/33112374.
79
Важно отметить, что авторы рассматривали моментную, а не пожизненную распространенность. В данном контексте именно моментная распространенность является знаковым показателем. Потому что если у кого-то был депрессивный эпизод двадцать лет назад, этот факт пошел бы в зачет “пожизненной распространенности”, но тем самым мы не получили бы четкой картины, показывающей, как повлияли последние двадцать лет достижений психиатрии на масштабы заболеваемости депрессией.
Учитывая, что рост масштабов медицинского вмешательства в этой сфере длится уже несколько поколений, такой результат ненормален. Повышение доступности антибиотиков должно приводить к снижению смертности от инфекций. Большая доступность терапии должна сокращать статистику депрессивного расстройства [80] .
Однако, вместо этого, психическое здоровье подростков стабильно ухудшалось начиная с 1950-х годов [81] . За период с 1990 по 2007 год (до всякого появления смартфонов в их руках) число психически больных подростков выросло в тридцать пять раз [82] . И хотя этот резкий скачок может быть частично списан на гипердиагностику и расширение рамок понятия психического заболевания, есть и другой феномен, от которого уже трудно отгородиться каким-либо внешним, контекстуальным объяснением: пугающий рост самоубийств в этой возрастной категории. По сообщению журнала New Yorker: “С 1950 по 1988 год доля покончивших жизнь самоубийством среди подростков в возрасте от пятнадцати до девятнадцати увеличилась в четыре раза” [83] . На сегодня психическое нездоровье является основной причиной инвалидности среди детей.
80
Десятилетие назад Роберт Уитакер, лауреат нескольких премий в сфере научной журналистики, отметил тот же парадокс. См.: Whitaker, Robert. Anatomy of an Epidemic: Magic Bullets, Psychiatric Drugs, and the Astonishing Rise of Mental Illness in America. New York: Crown, 2010, р. 5. (“Следовало ожидать, что в расчете на душу населения число инвалидов по психическим заболеваниям в Соединенных Штатах за последние пятьдесят лет должно было сократиться, – писал он в отношении периода, ознаменовавшегося значительными новациями в лекарственном лечении психических расстройств. – Следовало также ожидать подушного сокращения психиатрической инвалидизации и после появления в 1988 году прозака и других психиатрических препаратов второго поколения. Мы должны были увидеть двухступенчатое падение показателей инвалидности”.)
Ожидаемое так и не сбылось: “Наоборот, по мере того как разворачивалась революция в психофармакологии, число инвалидов по психическим заболеваниям в Соединенных Штатах резко возросло… Самое тревожное, что теперь эта современная эпидемия перекинулась и на американских детей”.
81
По данным, приводимым в журнале New Yorker, “в период с 1950 по 1988 год доля подростков в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет, покончивших с собой, выросла в четыре раза”. Andrew Solomon. “The Mystifying Rise of Child Suicide”. The New Yorker, 04.04.2022, www.newyorker.com/magazine/2022/04/11/the-mystifying-rise-of-child-suicide.
82
Whitaker, Anatomy of an Epidemic, 8.
83
Ibid.
Конечно, совпадение этих двух тенденций: ухудшения психического здоровья и значительного расширения осведомленности о психологических расстройствах, их выявления, диагностики и лечения может быть всего лишь совпадением. Само по себе оно не обнажает причинную связь. Но оно слишком необычно и как минимум наводит на мысль, что, возможно, от многих методов лечения и от многих из тех, кто их практикует, на самом деле не так уж много пользы.
Психотерапевты будут уверять, что я переворачиваю все вверх ногами. Что они играют роль не акул, а спасателей на берегу; просто нынешнее молодое поколение все это время плавало в море, переполненном акулами, – то есть вырастало в более проблемной среде, чем любое предыдущее.
Карла Вермюлен, доцент кафедры психологии Университета штата Нью-Йорк в Нью-Палтце, высказала именно эту точку зрения во время нашей с ней беседы. То же самое она говорит и в своей книге: “Ни одно предшествующее американское поколение не имело дела с такой совокупной нагрузкой множества одновременных стрессоров, с которой выросли те, кто сегодня вступает во взрослую жизнь” [84] (курсив ее).
Психотерапевты настаивают, что заняты реальной помощью молодым людям. Просто сегодня молодые люди имеют дело с более серьезными проблемами, чем их предшественники. Как правило, терапевты указывают на три из них: смартфоны, режим изоляции, связанный с коронавирусной пандемией, и глобальное изменение климата [85] .
84
Vermeulen, Karla. Generation Disaster: Coming of Age Post-9/11. Oxford, UK: Oxford University Press, 2021, р. 4–5.
85
В книге “Поколенческая катастрофа” Вермюлен берет соскоб с каждой подозрительной поверхности современного политического ландшафта и обнаруживает восемь исторически уникальных, как она считает, патогенов. Помимо изменения климата (угроза номер один), к ним относятся: стрельба в школах; экономическая рецессия; президентство Дональда Трампа; искаженная подача новостей в социальных сетях (хотя, что интересно, не сами социальные сети).
Экономические рецессии, паники и обрушения рынков – настолько обычная для истории вещь, причем иногда с гораздо более ужасающими последствиями, чем сегодня, что почти хочется помочь Вермюлен сохранить лицо и подарить ей подписку на Wall Street Journal и экземпляр “Гроздьев гнева”, чтобы она смогла внести необходимую правку во втором издании. Только с момента окончания Великой депрессии Соединенные Штаты пережили уже тринадцать рецессий.
Случаи массовой стрельбы в школах, как подсказала мне Джин Твенге, начались еще в 1990-х годах. И хотя за последние годы их стало гораздо больше, я побеседовала с достаточным количеством подростков и психологов, которые с ними работают, чтобы отметить, что никто из них никогда не упоминает школьные расстрелы среди основных источников психических проблем современной молодежи. (Если на то пошло, школьные расстрелы явно больше всего тяготят взрослых – именно они придумывают “учения по изоляции” в стиле, представляющем собой изощренный гибрид бюрократических фантазий и фильмов про Терминатора: школьникам предлагают прятаться под партами, ожидая, убьет или не убьет их проникший в школу воображаемый злоумышленник.) Тем из нас, кто вырос в 1980-е, в период истерии по поводу похищения детей и скандалов, связанных с якобы распространенным сатанинским ритуальным насилием, с большим трудом верится, что пугающие новости способны сами по себе навредить детской психике.
Что касается Дональда Трампа как причины психического кризиса среди подростков, то я считаю этот довод весьма неубедительным, учитывая, что текущий тренд стартовал еще в эпоху Обамы и теперь, в годы после Трампа, продолжает брать новые высоты.
Тики, гендерная дисфория, анорексия, диссоциативная личность, трихотилломания, самопорезы – вереница патологий, спровоцированных смартфонами, могла бы заполнить отдельный психиатрический справочник. Если бы смартфоны были юношей, пожелавшим встречаться с чьей-то дочкой, поколение назад родители отказали бы ему с порога: “Да чтобы я пустил такого к себе в дом – ни за что!” Так что смартфоны и взрывной рост социальных сетей – вполне убедительный кандидат на роль внешней причины ухудшения психического здоровья среди подростков [86] .
86
Те, кому почему-то кажется, что связь посредством цифровых коммуникаций приносит определенную пользу с точки зрения психического здоровья, скорее всего, просто не знаком с соответствующей литературой: одинокое сердце не обманешь симулякрами цифрового мира. Время, проведенное даже с людьми, с которыми вы не стремитесь общаться, – да, даже время, проведенное с мамой и папой, – делает больше для подавления чувства одиночества у подростков, чем виртуальное общение с самыми близкими друзьями. Например, “разговоры” с друзьями в зуме – где вы, в определенном смысле, общаетесь “лицом к лицу” – могут даже усугубить одиночество.