Чтение онлайн

Матэ вспомнил, как 19 марта 1944 года Крюгер демонстративно нацепил на рукав национальную красно-бело-зеленую повязку и не отвечал на приветствия эсэсовцев и фольксбундовцев. На второй день пасхи гитлеровцы вызвали Крюгера в комендатуру и жестоко избили его. А спустя неделю, оказавшись на свободе, Крюгер организовал на шахте забастовку, повесив на шахтном подъемнике лозунг: «Смерть гитлеровским фашистам!»

Гитлеровцам не удалось запугать Крюгера. После очередного избиения он снова принимался за свое. В день святого Петра Крюгер перерезал немецкий кабель у моста. Фольксбундовцы выдали его эсэсовцам, и те двое суток с овчарками разыскивали его. А когда поймали, то, сняв отпечатки пальцев, связали руки ремнем, сфотографировали, а затем вытолкали на дорогу.

— Ты хоть и немец по происхождению, но на самом деле — настоящая красная свинья! — кричали ему эсэсовцы и, наезжая на него мотоциклами, заставляли бежать по дороге.

— Беги! — кричали ему эсэсовцы и дико улюлюкали.

Километров десять Крюгер бежал так, что между мотоциклом и им оставалось пространство не более метра. Потом силы оставили его, он упал на дорогу и потерял сознание. Мотоцикл переехал прямо через него.

Из туристского особняка, стоящего на горе, доносились звуки граммофона.

— Неплохо веселятся, а? — махнул Крюгер в сторону особняка и, полуодетый, скрылся в гуще кустарника.

От нечего делать Матэ обошел вокруг часовни, в которой не осталось ни одной деревянной вещи: двери, алтарь — все пошло на топливо в годы войны. Голые стены испещрены надписями. Вспомнив Флору, Матэ решил, что однажды придет сюда с ней вдвоем и выцарапает на стене их имена.

Вскоре вернулся Крюгер.

— Поинтересовался немного, что там творится за изгородью, — проговорил он. Лицо его было злым.

— Небось полно пештских спекулянтов, — заметил Матэ.

— Свиней там полно! В саду под деревьями расставлены столы, на них каких только кушаний нет. Даже не знаю, как многие из них и называются. А напитки! Стоят в серебряных ведерках со льдом. Пей — не хочу! Мы небось и цены-то не знаем этим напиткам.

— Значит, у них водятся денежки.

— Там живут богачи, которые расплачиваются не деньгами, а золотом! И никто их не остановит! Ни полиция, ни власти, ни шахтеры! Жрут прямо на наших глазах!

Матэ рассматривал какую-то надпись на стене часовни и терпеливо ждал удобного момента, чтобы заговорить о переселении отца Флоры.

— Я на свою зарплату могу выпить пять-шесть кружек пива, и только, — как бы между прочим проговорил он. — Как ты думаешь, можно мою зарплату переложить на золото?

Крюгер растирал уставшие ноги.

— Хватит шутить! — бросил он Матэ. — Вчера в северном поселке от голода умерло двое шахтеров-пенсионеров.

— От голода? — удивился Матэ.

— Что, даже не верится?! Да, они так плохо питались, что умерли от истощения. Вот теперь и смотри, кто останется в живых: мы или эти вот буржуи?

У Матэ сердце сжалось, когда он представил себе двух стариков шахтеров, умерших от голода. Эта смерть произвела и на Крюгера сильное впечатление, на душе у него было неспокойно, словно старики скончались по его вине.

— Крестьяне все продукты тащат в Пешт, — со злостью сказал Матэ, — потому что там за них расплачиваются долларами да золотыми наполеондорами! А рабочие последнюю тряпку с себя меняют на жратву! Они приходят ко мне, как к секретарю партии, а что я им могу сказать? Я знаю, что они голодают. Сказать им: вы, мол, товарищи, немного потерпите, да? Месяца через два-три будут введены в обращение новые деньги и тогда вам станет легче? Мол, сам товарищ Ракоши обещал! Можете, мол, мне поверить, что мы выберемся из этого положения. Или же рвануть рубашку на груди и сказать: «У меня самого живот подвело от голода, дорогой товарищ! Можешь дать мне в рожу, если тебе от этого легче станет!»

Начало смеркаться. Матэ чувствовал, что не стоит сейчас затевать разговор с Крюгером о деле Флоры, но и откладывать ему тоже не хотелось, будто, не поговори он сейчас, счастье Флоры будет разрушено раз и навсегда.

— Крюгер, — осторожно позвал Матэ. — Каково твое мнение относительно выселения местных швабов?

Крюгер помолчал.

— Этого избежать нельзя, — коротко ответил он после паузы.

— Да, но в список на выселение попали и те, кто не имел никакого отношения ни к фольксбунду, ни к эсэсовцам.

Крюгер молчал.

— Крюгер?

— Что тебе?

— Ты ведь тоже немец.

— Чтобы я больше от тебя такого не слышал!

— А почему?

— Потому что я тоже с эсэсовцами не якшался. Меня гестаповцы в Дахау хотели упрятать! Если бы мне не удалось сбежать в самый последний момент, меня сожгли бы в концлагере. Несколько суток я просидел в дупле огромного дерева, как зверь какой! Так что ты не имеешь права сравнивать меня со всякой сволочью!

— Ни с кем я тебя не сравниваю, а говорю, что далеко не все немцы с гитлеровцами сотрудничали.

Они стояли рядом, лицом к лицу. Лицо у Крюгера так и пылало.

«Нужно было мне сразу сказать, чего я хочу», — подумал Матэ. Лицо у Крюгера изменилось, он сразу же постарел на несколько лет.

— Ты же знаешь, что немцы не все одинаковы, — упрямо повторил Матэ.

Крюгеру казалось, что, стоит ему закрыть глаза, он сразу же увидит гитлеровских мотоциклистов, мчащихся за ним по шоссе.

— А разве кто-нибудь из местных швабов помог мне, заслонил путь мотоциклу, когда они надо мной измывались? — глухо спросил Крюгер. — Хоть одному из них пришло в голову замолвить за меня словечко перед гестапо? А теперь все они бьют себя в грудь и кричат, что ни в чем не виноваты. А чем же они тогда занимались в фольксбунде? И ты еще смеешь выступать в защиту таких... Тебе делать, что ли, нечего? Кто тебя только надоумил на такое?..

Расстались они на краю поселка.

— Ты вот лучше автобиографию свою к утру напиши, — сказал Крюгер. — А сестренка твоя пусть принесет мне ее.

— Я сам занесу, — сказал Матэ.

Домой Крюгер сразу не пошел, а сделал большой крюк, что с ним случалось, когда он был не в духе. Время от времени он останавливался, задумывался. Он никогда не смотрел на жизнь сквозь розовые очки, никогда не жил, да и не хотел жить легко, но теперь жизнь казалась ему особенно сложной и трудной. Крюгер, конечно, знал, что в списки лиц немецкого происхождения, подлежащих переселению, попало много и ни в чем не повинных людей, но постановление есть постановление. И он сам не раз серьезно переживал, что родился немцем.

Жил Крюгер вместе со своей сестрой, старой неопрятной женщиной, ходившей всегда в неуклюжих платьях. Мать его умерла еще до войны, и с тех пор сестра взяла на себя все домашние заботы. Муж сестры, шахтер по профессии, погиб в Бельгии при обвале в шахте. Сестра была недалекой и немногословной женщиной, голос ее можно было услышать только тогда, когда она звала детишек спать или есть.

Когда Крюгер подошел к дому, сестра поджидала его возле сарая.

— А я уж думала, что ты и домой не придешь, — сказала она. — Хорошо, что оставила тебе немного супа, а то бы дети все слопали.