Чтение онлайн

Крюгер вошел в дом и сел к столу. Сестра подала разогретый суп. Он машинально повертел ложкой, чтобы остудить его, и откусил кусок черствой кукурузной лепешки. Посмотрев отсутствующим взглядом на полки, он вдруг встал, так и не попробовав супа, прошел в комнату. За домом сосед рубил дрова, нарушая тишину. Чтобы не слышать стук топора, Крюгер лег на кровать и с головой накрылся одеялом.

А Матэ, прежде чем пойти домой, перебрался через обрыв и встал за дерево неподалеку от дома Флоры. Огня в доме не было.

«А если бросить камешком в окно? — мелькнула мысль, но в тот же миг перед глазами возникло заросшее густой щетиной лицо старика с топором в руке. — Ведь он тоже не встал бы перед эсэсовским мотоциклом, не заслонил бы Крюгера. Да, я совсем с ума сошел, мне следовало бежать подальше от этого дома, а я стою тут». Невольно вспомнился фронт, землянка, госпиталь, размещенный в здании школы; капитан, который словно хотел о чем-то предупредить его. Воспоминания были образными и яркими, словно война и не кончалась вовсе, а все еще продолжается.

За ужином Матэ задумчиво поглядывал на мать и думал, сможет ли он оставить ее. Сестренки уже лежали в постели. Их смешки доносились даже в кухню. Самой старшей было всего пятнадцать лет. Матэ вдруг пришло на ум, что никто из них не прочел молитву перед сном. В этом доме давно уже перестали молиться. Разве что мать пробормочет что-то непонятное себе под нос. После смерти отца все, казалось, смирились со своей судьбой.

«Как же быть дальше? Может, действительно поехать учиться? Да и какой смысл сидеть здесь дальше? Что здесь может меня ждать? Ну, допустим, я женюсь на той дальней родственнице, что подыскала мне мать. Народит она мне кучу детей. Пройдет лет десять, и я буду жить точно так же, как жил мой отец. Самое большее, чего я могу достичь — стать бригадиром забойщиков, который имеет право завтракать, восседая один на ящике с инструментами. У меня даже приличного костюма нет. Хожу в свитере, а в кино пойдешь, так глазеют, как на деревенского.

А что будет, если я все же уеду отсюда? Что станет с матерью? С сестренками? А с Флорой? Флора, что с нами будет?» Матэ попытался себе представить, что же с ними будет, но так ничего и не придумал. Стоило ему подумать о Флоре, как перед глазами сразу же возникала фигура ее мужа, который незримо вставал между ними.

Мать заглядывала в кухню, спрашивала:

— Ты все еще не спишь?

Матэ достал какую-то книгу, открыл ее, но читать не смог и положил на стол. Чем больше он думал о жизни, тем дальше в прошлое уносили его воспоминания.

Вспомнил своего деда, который сначала работал мукомолом, а потом шахтером. Матэ смутно помнил его. В памяти осталась его борода, с которой всегда, когда он целовал внука, сыпалась мучная пыль. Мельница, на которой работал дед, сгорела, но и после пожара от деда и бабки, даже когда они уже жили в шахтерском поселке, все еще пахло мукой.

Отец Матэ был уже настоящим шахтером, иногда он вроде стыдился того, что его отец был мельником, хотя никогда не заговаривал об этом. Пожар на мельнице деда был важной вехой в жизни всей семьи. Он-то и забросил семью в этот шахтерский поселок, построенный в конце прошлого столетия, куда по приглашениям правления общества горнодобытчиков, словно в поисках золотых россыпей, устремились немцы, чехи, итальянцы. Общество горнодобытчиков выстроило для шахтеров жилые дома, в которых каждая семья получала крохотную комнату с кухонькой. В такой квартире жила и семья Матэ. Меблировка была казенной: железные койки, простые столы, умывальники. Переселенцы быстро забывали родной язык, а правильно говорить по-венгерски они так и не научились.

Матэ думал о том, что он о рабочем движении почти ничего не знал, но инстинктивно тянулся к нему. Вернувшиеся после первой мировой войны из русского плена шахтеры много рассказывали о Сибири с ее глубокими снегами и медведями, о русских женщинах, пьющих чай из пузатых самоваров, о русских социал-демократах. Иногда в поселке распространялись какие-то социал-демократические брошюрки, но Матэ почти не читал их, так как все они были для него непонятны, и потому не помнил, о чем именно в них писалось.

«Мне нужно что-то делать, — думал он, — на что-то опереться. Для этого у меня сейчас есть все возможности».

Из комнаты доносилось мирное посапывание спящих сестренок. Подойдя к шкафу, Матэ достал чернильницу, положил на стол несколько листков бумаги. Обмакнув ручку в чернила, он начал писать автобиографию.

«Мне двадцать три года. Отец мой — шахтер. В годы войны он попал в аварию и потерял одну ногу, после чего его определили рабочим в баню. Умер он в январе сорок пятого года.

Мать моя в течение многих лет работала на коксохимическом заводе, пока серьезно не заболела. У меня три сестры. Вся семья находится на моем иждивении.

Сам я окончил четыре класса начальной школы. Отец хотел, чтобы я учился дальше, но нужда заставила меня работать, так как отец один прокормить семью не мог: вся его получка уходила лавочнику за долги. Несколько месяцев я работал у развозчика молока. А когда немного подрос, меня взяли на шахту. На работу меня принимали в конторе: посмотрели мои зубы, пощупали мускулы. Окончательное слово было за управляющим, но, к счастью, он хорошо знал моего отца и ему было известно, что я окончил четыре класса начальной школы. Сначала я работал на поверхности, готовил к спуску в шахту пустые вагонетки. Потом был посыльным, откатчиком, разгрузчиком и тому подобное. Короче, перепробовал много различных профессий. Через два года меня определили на работу в самой шахте, под землей. С этого момента в моей жизни начался новый этап: я подносил шахтерам в забой воду, инструмент. Иногда забойщик давал мне кайло, и я скалывал уголь. Для меня это было важным событием.

В шахте я в первый раз услышал, что на свете есть страна, где у власти стоят сами рабочие.

Я работал на самых различных работах. Во время прохождения курсов допризывной подготовки меня записали в кружок спортсменов, а вскоре после этого зачислили в футбольную команду. Участие в спортивных соревнованиях закалило, приобщило к коллективу. Несколько позже на меня обратил внимание тренер-профессионал, после разговора с которым меня на следующий же день вызвали в контору. Я попросил управляющего перевести меня на более сухую работу, так как на старой работе ноги все время в воде. Управляющий ответил, что, если работа не устраивает меня, я могу забрать вещи и идти на все четыре стороны. Им нужны шахтеры, а не футболисты. Мне пригрозили, что если я буду задирать нос, то уволят не только меня, но и отца.

В 1942 году меня по мобилизации забрали в армию и послали на фронт, где меня вскоре и ранило. Вернувшись с фронта домой, я слушал передачи московского и лондонского радио. Когда об этом узнали фольксбундовцы, мне пришлось на некоторое время исчезнуть из поселка, тем более что и на шахте я частенько совал нос не в свои дела. Меня устроили на кирпичный завод, потом послали на обжиг извести. Это была адская работа: известка разъедала тело. После освобождения страны Советской Армией я вернулся на шахту, где и работаю по настоящее время забойщиком».

Закончив, Матэ положил ручку: ему не хотелось подчеркивать свои достоинства. В то же время он не хотел, чтобы его неправильно поняли. Подумав немного, он дописал:

«Может, мне в жизни и не удастся совершить чего-то очень важного, однако я заранее знаю: что бы со мной ни случилось, я всегда сделаю то, что будет в моих силах».

Матэ перечитал написанное, но остался недоволен, так как было непонятно, зачем именно он писал эту автобиографию. Ему хотелось написать, что его тянет к учебе, но он побоялся, что это могут превратно истолковать. Он лег на топчан, не разбирая постели, прямо поверх одеяла, но заснуть долго не мог.