Чтение онлайн

— Матэ, ты ли это?!

Он удивленно уставился на кучу соломы, на которой лежал человек с забинтованной головой.

— Это я, — неуверенно ответил Матэ и подошел ближе.

— Приляг рядом со мной, — попросил раненый. — Я тебе что-то скажу.

Матэ замутило.

«Ну и разделали же этого несчастного! Мне еще повезло», — невольно подумал он.

Места возле раненого было очень мало, но, вытянувшись, все же можно было прилечь. Матэ устал, а тут еще духота. Его сразу же сморило. Он улегся рядом с раненым.

— Ты не узнаешь меня? — спросил раненый.

— В таком наряде я и отца родного не признал бы.

— Неужто не можешь вспомнить?

Жалость перехватила Матэ горло.

— Если не веришь мне, посмотрись в зеркало, — сказал Матэ.

Оба помолчали. Первым заговорил раненый.

— Я Амбруш. Помнишь левого крайнего? — с трудом сдерживая рыдания, произнес несчастный. — Ну, теперь вспомнил?

Матэ впился глазами в раненого, у которого на всем лице виднелись лишь узкая полоска глаз да припухлый рот, изуродованный болью.

— Боже милостивый, что с тобой сделали?!

Амбруш молчал. Он лег на спину и закрыл глаза, словно успокоившись, что Матэ наконец узнал его.

А Матэ, остолбенев, смотрел на раненого. Смотрел и невольно вспоминал зеленое футбольное поле, обведенное белыми линиями из извести, на котором они раз в две недели устраивали матчи. Тогда Амбруш действительно играл за левого крайнего. Матэ пытался сравнить того и этого Амбруша, но сделать это было просто невозможно. Сердце больно сжалось в груди.

— Не уходи от меня, — дрожащим голосом проговорил из-под бинтов Амбруш. — Вдвоем нам будет легче, помогать будем друг другу. Я здесь никого не знаю. Если повезет, может, в тыл отправят...

— Я должен найти своего ротного, — сказал Матэ.

— Ты с ума сошел! Все бегут кто куда может. Может, твой ротный сейчас уже сидит где-нибудь в штабе да чаек попивает, забыв о том, что ты есть на свете. Отсюда ты никуда не ходи, если хочешь сохранить свою шкуру. Делай, что я тебе скажу, так-то будет надежнее. Притворись контуженным, и все.

Слева от Матэ лежал унтер-офицер, раненный в живот. Он был без сознания. На него страшно было смотреть. Рядом с Амбрушем корчился от боли длинноногий солдат.

У входа в сарай о чем-то шумно спорили между собой санитары. Последовав совету Амбруша, Матэ вытянулся и закрыл глаза. Лежал и не шевелился. С Амбрушем они больше не разговаривали. Спустя час Амбруш тихо спросил, где сейчас находятся русские. Матэ шепотом ответил, что русские прорвали их оборону на нескольких участках, но ходят слухи, что немцы уже восстановили положение.

«Каким классным футболистом был этот Амбруш, какие точные у него были подачи! И на кого он похож теперь!» — горечью думал Матэ.

На следующее утро в сарае появилась врачебная комиссия, возглавляемая майором-медиком, одетым в белый госпитальный халат. За ним шли немецкие и венгерские штабные офицеры, сопровождаемые услужливыми санитарами.

Члены комиссии останавливались перед каждым раненым, однако ни к кому из них не наклонялись, ограничиваясь только вопросами к раненым, способным отвечать.

Матэ затаил дыхание. Вот комиссия остановилась перед ним. Один из санитаров пнул его ногой. Последовавшие за этим секунды показались Матэ целой вечностью. На грудь ему положили какую-то записку. Комиссия давно ушла, а он все еще не смел пошевелиться. Амбруш шепнул ему, что опасность миновала. Матэ взял в руки записку, на которой неровными буквами было написано: «В тыл».

— У меня такое чувство, что я вот-вот умру, — тихо произнес Амбруш.

— Тебе плохо? — испуганно спросил Матэ.

— Да нет, все по-прежнему, но чувствую, что я уже не жилец на этом свете. Домой мне не добраться: сил не хватит.

Матэ хотел сказать, что его нисколько не радует перспектива попасть в тыл, но он промолчал. Не было подходящих слов, чтобы посочувствовать Амбрушу. Матэ понимал, что часы жизни Амбруша сочтены.

Спустя некоторое время санитары уложили Матэ на носилки и куда-то понесли. Он даже не успел попрощаться с Амбрушем, не осмеливаясь открыть глаза или помахать рукой.

Вынеся носилки из сарая, санитары уложили Матэ на узкую, похожую на гроб телегу, накрыв несколькими одеялами. С час пришлось ждать, пока раненых погрузят на другие повозки. Матэ слышал, как санитары спорили, кого из раненых следует забрать, а кого оставить здесь.

Наконец повозки медленно тронулись в путь; позади остались сельские домики. По обочинам дороги валялись брошенные хозяевами мотоциклы, разбитые и перевернутые машины, замерзшие трупы людей и туши павших лошадей.

На козлах повозки, в которой лежал Матэ, восседал солдат лет сорока. Он ни на минуту не спускал глаз с дороги, так как ехал в голове колонны, чему был обязан не только своим степенным возрастом, но и тем, что у него дома осталась большая семья, за что он пользовался особым уважением даже у офицеров.

Время от времени возница оглядывался, внимательно смотрел на Матэ, заговаривал с ним, что-то спрашивал, но Матэ лежал неподвижно. Временами ему казалось, что он действительно контужен.

Наконец солдат замолчал. Проехали километров пять, и повозки венгерских раненых догнала длинная вереница немецких саней. Венгры уступили гитлеровцам дорогу, съехав на обочину, и совсем остановились. Возница слез с козел, достал из-под соломы бутылку с ромом и отпил из нее несколько глотков.

— Скажи мне, откуда ты родом? — пробормотал он и, наклонившись над Матэ, смерил его взглядом.

Матэ открыл глаза и встретился с насмешливыми глазами солдата.

Мимо них на большой скорости промчались сани с гитлеровцами.

— У меня есть хороший друг. Мы с ним рядом лежали в сарае, — сказал Матэ. — Нашел бы ты его.

— Как он выглядит?

— Голова у него вся забинтована. Видны только глаза да рот.

— А зовут его как?

— Амбруш. Дьюла Амбруш.

Покачав головой, солдат исчез за повозками.

— Нет такого в колонне, — заявил он, вернувшись через несколько минут.