Чтение онлайн

Больше Матэ за всю дорогу не проронил ни слова. В нем вдруг проснулось сильное желание во что бы то ни стало добраться до родного дома.

Стоило Матэ подумать о доме, как перед его глазами возникла бородатая фигура отца. Матэ вспомнил, как отец, плавно раскачиваясь из стороны в сторону, шел из шахты в своих тяжелых ботинках с незавязанными шнурками. Дойдя до корчмы, отец всегда останавливался в раздумье, не зайти ли, чтобы пропустить стаканчик-другой винца. А весной отец каждое воскресенье шел в горы к небольшой речушке, где ловил форель, и к обеду приносил домой несколько серебристых рыбин.

В город колонна с ранеными прибыла поздно вечером. Проехали мимо станции, на которой вовсю работали ребята из рабочей команды, ликвидируя последствия бомбардировки. Многие здания сильно пострадали, и потому улицы были полузасыпаны обломками кирпичей, что еще более затрудняло движение автотранспорта и повозок. Город был забит беженцами и военными. На перекрестках дорог сидели измученные солдаты, дожидавшиеся, когда кто-нибудь посадит в машину и заберет их с собой.

Временами на перекрестке появлялся какой-нибудь офицер. Покраснев от напряжения, он громко кричал, пытаясь навести порядок. Те, у кого не выдерживали нервы, выхватывали пистолеты и палили в воздух. В такие минуты солдаты разбегались кто куда, жались поближе к развалинам зданий.

Проехав станцию, колонна с ранеными въехала на школьный двор. В темноте можно было разглядеть бумажные крест-накрест полосы, которыми были заклеены окна. На лестнице тускло горела какая-то лампа.

Возчик слез с повозки, снова достал из-под тряпья бутылку с ромом и, сделав несколько больших глотков, подал ее Матэ.

— Я за свою службу немало раненых перевез и могу тебе точно сказать, что твое здоровье вне всякой опасности.

Ночью Матэ почти не спал: беспокоила неизвестность. Из головы не выходили слова возницы. Матэ приходилось видеть контуженых, с серыми землистыми лицами, которые, словно мухи, валились с ног. Слышал он, что у них нередко может идти носом кровь, временами они теряют зрение или слух, а иногда умирают от кровоизлияния во внутренние органы.

В голове у Матэ засели слова Амбруша, что в этом случае самое главное не открывать глаза и не шевелиться. Матэ дважды приоткрывал на миг глаза, когда с него стаскивали китель и брюки. К счастью, санитары ничего не заметили.

Ночью в комнату, где лежал Матэ, кто-то вошел. Пройдя между кроватями тяжелой походкой, вошедший остановился возле койки Матэ.

«Это, наверное, мой ротный», — подумал Матэ, волнуясь, но он ошибся.

Утром он снова разыграл сцену беспамятства. Что будет с ним дальше, когда врачи как следует осмотрят его, Матэ не знал. Он боялся, что больше не сможет притворяться. Какие только мысли не приходили ему в голову, пока он лежал на койке с закрытыми глазами.

Иногда он мысленно переносился в далекое детство, видел себя на футбольной площадке, где он ловко гонял мяч по полю, сидел в раздевалке на собраниях команды, когда управляющий шахтой, раскачиваясь на плетеном стуле, сообщал им состав игроков на воскресный матч, а потом вдруг спрашивал:

— Ребята, кто из вас скажет, где находится остров Мальта, тот получит от меня две сигареты. Тот, кто назовет мне все рудничные газы, получит пять сигарет.

Матэ подавал большие надежды в футболе, однако стать профессиональным игроком он не мечтал. А однажды к ним пришел настоящий тренер. Весь вечер он просидел у них в кухне, обещая сделать из Матэ второго Женгелера. Матэ смущенно слушал тренера, думая о том, что он вот уже который день работает в шахте, стоя по колено в селитряном растворе. И если он сейчас снимет ботинки и покажет тренеру ноги, то тот просто назовет его конченым человеком.

Не умея как следует объясниться, Матэ напрямик сказал тренеру:

— Ни в какие профессионалы я не пойду, господин тренер!

И вот сейчас, лежа среди раненых и обмороженных солдат, дыша тяжелым спертым воздухом, он все чаще и чаще вспоминал мирную жизнь, в которой не было ни контуженых, ни раненых, ни обмороженных, в которой люди не жили одним днем или часом, как это бывает на фронте.

Новый воздушный налет противника не был для Матэ неожиданностью: в глубине души он ждал его. Утром гитлеровцы подожгли несколько пустых складов. Горела стоявшая неподалеку от школы церковь, которую в прифронтовых условиях использовали как складское помещение для хранения зерна. Въедливый запах горелого хлеба проник и в школу.

Раненые, которые могли вставать, выглядывали в окна, чтобы получше видеть пожар. Но таких было немного. Обмороженные только и говорили, что об ампутациях.

На этот раз самолеты русских появились с запада. Сначала они бомбили станцию. Грохот стоял невообразимый. Санитары носились по комнатам и кричали, стараясь успокоить раненых:

— Не паникуйте! Мы всех сведем в убежище!

Первыми унесли в убежище четырех тяжелораненых, которые лежали ближе к двери. Матэ лежал с закрытыми глазами, зная, что если самолеты будут бомбить и школу, где лежали они, то живым отсюда никто не выберется. Раненые подняли настоящий вой. Санитары не успевали сносить на носилках вниз новых раненых. Те, кто не мог самостоятельно двигаться, лежали и испуганно смотрели прямо перед собой. Несколько человек истерично рыдали, некоторые молились, чтобы санитары поскорее снесли в убежище и их.

Смерть была где-то рядом. Матэ так близко еще никогда не чувствовал ее присутствия.

«Лишь бы пронесло! Лишь бы пронесло! — шептал он про себя. От испуга и переживаний судорога свела ему желудок, голова закружилась. — Неужели мне суждено погибнуть сейчас, в двадцать лет! Вот вскочу на ноги и помчусь куда глаза глядят!» Но в тот же миг внутренний голос зашептал ему: «Ты останешься на своем месте. Ты сам выбрал этот путь. Упади в обморок, делай что хочешь, только не вставай! Если ты сейчас вскочишь и помчишься вслед за другими ранеными, ты пропал. Тебя сразу же разоблачат и под усиленным конвоем отправят на передовую, но самое главное, что тогда ты и сам будешь чувствовать себя трусом!.. Упади в обморок!»

На следующий день Матэ положили на повозку и куда-то повезли. Над дорогой, которая была забита отступающими войсками, несколько раз в день появлялись самолеты противника. Они сбрасывали бомбы, чтобы помешать отступающим войскам выйти из-под удара. Во время одного такого налета, было это уже под вечер, Матэ вдруг почувствовал резкую боль в руке. Сразу стало тепло-тепло.

«Боже мой, завтра же Новый год!» — мелькнула в голове мысль. Больше Матэ ничего не помнил: он потерял сознание. Очнулся в подвале, где горела карбидная лампа. Ужасно захотелось на солнечный свет.

«Наш капитан, конечно, не пережил этого ада. В лучшем случае он попал в плен, но мне во что бы то ни стало нужно попасть домой», — думал Матэ.

Врач-лейтенант подошел к Матэ, потрогал перевязанную руку.

— Этак и заражение крови может быть, — сказал он и стал разматывать бинт.

Матэ побледнел, увидев свою опухшую руку, по которой разлилась нездоровая синева.

— Отрежете? — с ужасом спросил он.

— Пока еще неизвестно, — ответил лейтенант, внимательно ощупывая руку. Затем ее снова забинтовали, а Матэ сделали два укола. Рана под свежими бинтами начала саднить.

— Скажите, что будет с моей рукой? — глухо спросил Матэ.

Лейтенант сделал неопределенный жест и сказал:

— Я ведь не бог.

Матэ смотрел вслед уходящему доктору, пока тот не скрылся за дверью. На соседней койке лежал унтер, судьба которого уже была ясна: у него были отморожены обе ноги, и он ждал ампутации.

— Не разрешай отрезать руку, — шепнул он Матэ, протягивая ему пол-лимона.

— Не дам, — простонал Матэ, чувствуя, как лицо покрывается каплями пота.