Чтение онлайн

— Я узник в собственном доме и прав не имею нисколько.

— Мой король, так ли всё плохо?

Я ощутил знакомый холодок и сколько было сил ринулся в постели, стараясь не упустить появление Скай. Ее голос звонкими колокольчиками отозвался в моей душе и словно живительной влагой прошелся по увядающему сознанию. Тонкий стройный силуэт в лунном свете оказался настолько желанным, что я едва не упал на колени.

— Скай…

— Вы скучали, мой король?

— Конечно, скучал. Боги, вы пришли освободить меня из моей ссылки?

— Освободить?

— Я заперт, и, кажется, все кругом враги.

— Ох, милый, это совсем не так.

Посланница мягко улыбнулась мне, и я не преминул воспользоваться ее расположением, вновь поймав прохладные ладони в свои.

— Времени осталось совсем немного, молю, скажите, кто предатель, я разберусь с ним тотчас и закончу весь этот бред.

— Боюсь, и здесь вы не правы, времени у вас не осталось.

— О чем вы?

— Наследнику исполнилось восемнадцать.

— Нет, подождите, Авелю только пятнадцать исполнилось.

— А Каину уже восемнадцать.

Скай смотрела на меня спокойно, просто констатируя факт и, кажется, не переставая улыбаться, в то время как я сам ощутил себя закаменевшей статуей.

— Каин?

— Ваш первенец.

— Не-ет, не говорите мне, что он…

— Вы сами все прекрасно понимаете, и я напомню, время вышло.

— Получается, Мартирас предатель?

— Нет, увы, предателя вы не нашли даже под собственным носом.

— И кто же это?

— Позвольте показать.

Милостиво взяв меня под руку, посланница потянула меня в кабинет, а там, поставив меня у стены, скрылась за моей спиной.

— Прошу, посмотрите.

— Я не понимаю…

— Как же, мой король, предателем всегда был ты.

Уставившись на зеркальную гладь в обрамлении витиеватой дорогой рамы из белого дерева с посеребрением, я с ужасом увидел в отражении себя. Бледного, лихорадочного, больного, исхудалого и сгорбленного настолько, что никто из моих придворных не назвал бы меня королем. На пергаментной, сухой коже видны были морщины, неопрятный вид и всклоченные волосы довершали образ. Темные провалы глаз мерцали безумными искрами.

Голос за моей спиной изменился.

— Мой милый Адам, предателя придется убить.

В отражении, вместо Скай, я увидел ту, что сводила с ума меня долгие годы.

Такие родные, такие любимые рыжие кудри спускались до бедер, белая кожа отливала фарфором, ночнушка молочная, в ней она тогда отправилась на роды, после которых я… я…

Кровавый ворот на тонкой шее красноречиво блестел в лунном свете.

— Ева.

Я считал, что мой поступок был оправдан, и никогда не укорял себя за него, но сейчас не мог сдержать слез, смотря на погибшую красоту.

Взглянув на меня из зеркала, супруга выступила вперед и, встав передо мной, вложила что-то в руки.

— Ты знаешь, что делать, мой милый.

— Прости…

Бескровные губы вытянулись так, что лицо приняло почти снисходительную гримасу.

— Ох, сейчас слишком поздно прощать, Адам, но, если тебе станет легче, извини и ты меня.

Я ощутил, как холод от предмета в моих ладонях проникает под кожу, овладевает пальцами, заставляя их сжаться на незнакомом клинке. Судорога от них волной прошибла тело, будто желая выкрутить суставы. Крупная дрожь чуть не сбивала и без того хриплое надсадное дыхание. Хотелось взвыть, кричать, орать и кашлять, выйти из дурного оцепенения и дать знать о себе, но вместе с тем я ощущал, как все мои проступки, моя вина чугунным весом опускалась на плечи, заставляя проседать под ней, сипеть и тихо всхлипывать от ужаса.

— Пожалуйста… молю…

— Не бойся, будет больно, но лишь раз, а затем все кончится.

— Не нужно…

Упав на колени, я все меньше чувствовал себя человеком, съеживаясь под натиском нарастающей тревоги. Все мое тело, все естество молило о смерти как о праведном наказании, и только сознание последним оплотом не сдавалось влиянию отчаяния и чужой обиды, но, к сожалению, голова моя больше не была хозяйкой плоти. Пальцы добела стиснули рукоять, отточенное лезвие лишь едва-едва царапнуло кожу, но я уже понимал, что кровь моя уйдет из тела так же охотно как разум.

— Ева… моя Ева…

Захлебываясь слезами, я поднял взгляд, надеясь напоследок увидеть жалость в глазах моей возлюбленной, но в тени пушистых рыжих ресниц я заметил лишь лёд и неукротимую жажду, которую не смогла бы заглушить ни одна смерть.

Спустя мгновение, холодный металл податливо вошел в мою глотку, разрывая слабую плоть, и боль от него я принимал столь прилежно, как иные принимают порку в юном возрасте или плети за преступление. Кровь хлынула на светлый ковёр и внутрь, в горло, невольно заставив меня сглотнуть, и неловко, почти захлебнуться ею без возможности вытащить клинок.

Я чувствовал свою вину, я принимал наказание, и последние мгновения жизни наполнились осознанием правильности происходящего.

Все так и должно было быть, я должен был получить эту пытку, должен был осознать свой проступок, я обязан понять, что сделал не так, и в следующей жизни, если вдруг повезет, я получу второй шанс. А пока…

Предатель должен быть наказан.

Presume not that I am the thing I was;

For God doth know, so shall the world perceive,

That I have turn'd away my former self;

So will I those that kept me company.

Не думай, что такой же я, как прежде.

Известно богу — скоро мир увидит,

Что я от прошлого навек отрекся

И отрекусь от всех, с кем знался раньше.

(Henry IV. Part II Act V, scene V)

A Hair on the Head of John the Baptist — Saltillo

Я сбросил последнюю маску, завершая свое маленькое театральное представление. Месть приятно холодила кожу, отзывалась во мне ликованием и болью, приятной и столь желанной, что я едва не отдал душу за нее. Слишком долго пришлось ждать расплаты, я боролся с собой почти пятнадцать лет, но оно того стоило. Месть жгла мое сердце, требуя выхода, и вместе с тем остужала разум, нашептывала мне повременить, чтобы с толком, с чувством, с расстановкой выстроить свой спектакль. Дабы только насытившись игрой, ужимками и парой фокусов, последний удар нанести, оборвав жизнь Адама, как созревший на солнце плод.