Чтение онлайн

Один охранник проверяет наши документы. Другой везет нас на лифте на второй этаж.

Джеральдина сидит в закутке перед отделением интенсивной терапии и что-то пишет в блокноте. Она выглядит точно так же, как и в девять утра. На костюме ни складочки, белая блузка свежа, прическа в идеальном порядке. Не понимаю, как ей это удается.

Когда мы подходим, она откладывает авторучку.

— Очень мило, что заглянули, — говорит она, — но его честь в настоящий момент никого не принимает.

Гарри плюхается на стул рядом с Джеральдиной.

— Он в сознании?

— Нет. Но пару часов назад пришел в себя на несколько минут.

— Он что-нибудь сказал?

— Ни слова. Однако пытался. Не получилось. У него болит горло — это из-за трубок, которые ему вставляли во время операции. Бедняга умирает от жажды. Он все тянулся к кувшину с водой, но медсестра только давала ему кубики льда пососать. Потом он снова заснул.

Джеральдина встает и начинает ходить взад-вперед. Видно, что она о чем-то размышляет.

— Пришли результаты из лаборатории, — сообщает она.

Я кидаюсь к ней.

— Чья там кровь?

— Только Сони Бейкер.

Хорошая новость.

— А отпечатки пальцев?

— Все Сонины.

Эта новость не столь хороша.

В наш закуток вплывает крупная женщина в белом халате. Она складывает руки на необъятной груди и хмурится. На значке у нее написано: «Элис Берримор, медсестра».

— Судья проснулся, — сообщает она. — Но я не намерена пускать к нему толпу народу.

— Какую такую толпу? — удивляется Джеральдина.

Сестра Берримор кивает на Гарри и меня. Джеральдина бросает на меня взгляд через плечо — словно мое присутствие для нее новость.

— А, эти… Они будут молчать.

Почему-то Джеральдину все всегда слушаются. Она шагает по коридору, сестра Берримор — за ней. Мы с Гарри замыкаем шествие.

В палате судьи Лонга горит яркий свет. Везде гудят какие-то аппараты. На мониторе — постоянно меняющиеся кривые. Очень жарко. Непонятно, как тут можно спать.

Судья Лонг лежит на кровати под белым покрывалом. Около него две стойки с внутривенным раствором. Он поворачивает к нам голову и смотрит на нас умоляюще. Приподнимает левую руку, показывает на кувшин.

— Никакой воды, — заявляет сестра и сует пациенту в рот немного колотого льда.

— Попробуйте рассказать нам, — деловито говорит судье Джеральдина, — все, что вы знаете.

Судья силится сказать что-то. Звучит это как «кст».

Гарри подходит к кровати, наклоняется над судьей Лонгом, судья делает еще одну попытку. По-моему, получилось то же самое, но Гарри что-то разобрал.

— Кисть, — говорит он. — Он видел кисть руки.

Судья кивает.

— Мжс… — произносит он.

— Это была мужская рука, — переводит Гарри.

Судья снова кивает.

— Бела…

Это мы все понимаем.

Судья с трудом поднимает руку, прижимает ладонь к плечу. Наверное, нападавший схватил его сзади одной рукой, а второй нанес удар.

— Что-нибудь еще? — спрашивает Джеральдина. Блокнот у нее открыт, ручка наготове, но писать пока что почти нечего.

Мы все смотрим на судью Лонга. Он показывает себе на ногу, шевелит ступней.

— Ботинки? — спрашивает Гарри. — Вы видели ботинки?

Судья кивает.

Джеральдина щелкает ручкой, сует ее в карман и закатывает глаза:

— Значит, будем искать белого мужчину в ботинках.

— Это уже сужает круг поиска, — усмехается Гарри. И снова поворачивается к судье Лонгу. — Прокурор Шиллинг посадила за решетку Ники Патерсона, алиментщика, — сообщает ему Гарри. — Она думает, это его рук дело.

Судья морщится и мотает головой.

— Ники Патерсон был там, — говорит Джеральдина. — Он мужчина, белый. И я почти уверена, что он был в ботинках. Я сейчас не услышала ничего, что указывает на то, что это не он.

— Но и ничего, что указывало бы на то, что это именно он, — поправляет Гарри.

— Потише, пожалуйста! — Медсестра, кажется, собирается нас выгнать.

— Все указывает на него, — шипит Джеральдина.

— Замолчите же!

Все трое оборачиваются ко мне. А я показываю на судью Лонга. Он мотает головой и, глядя на Джеральдину, произносит одними губами: «Нет».

— Никогда не спорь с противоположной стороной, — говорю я Гарри. — Судья сделает это за тебя.

Домой я возвращаюсь за полночь, но не могу отказать себе в удовольствии почитать записи судьи Паксона. Я сажусь за стол и при свете настольной лампы листаю книгу.

«Французский токсиколог Орфила говорил, что мозг, растревоженный гневом, изнуренный отчаянием, терзаемый страхами или же донимаемый ревностью, всегда уязвим. В таких случаях человек уже не властен над собой. Его сознание замутнено: он ведет себя как безумец.

Но во всех этих случаях человек продолжает осознавать реальное положение вещей. Его несчастье реально, и если оно толкает его на преступление, то это преступление имеет мотив».

Я понимаю, что это именно то, что сейчас беспокоит меня. В случае с Баком Хаммондом одно можно утверждать наверняка. Его несчастье реально. И если оно толкнуло его на преступление, то это преступление имеет мотив.

Джей Стэнли Эдгартон Третий пока что допрашивал Патти Хаммонд вполне формально. Патти признала, что не имела контактов с мужем в промежуток времени между тем, как он опознал тело их сына и стрелял в Гектора Монтероса.

Тут бы Стэнли и остановиться. Он получил все, что нужно для того, чтобы заявить, что ее показания не имеют отношения к делу. Но Стэнли желает большего. Он расхаживает по залу, заложив руки за спину, и жилка у него на лбу пульсирует.

— Значит, вы лично, миссис Хаммонд, не знаете, в каком состоянии находился ваш муж в то утро?

Патти изумленно смотрит на него.

— Нет, знаю, — отвечает она, обернувшись к присяжным. — Наверное, я — единственный человек, который это знает.

— Возражаю! — орет Стэнли так громко, что Патти вздрагивает.

Тогда встаю я:

— Против чего? Против своего собственного вопроса?

Стэнли разворачивается ко мне:

— Ответ свидетельницы невразумителен. Судья, предлагаю вычеркнуть ответ из протокола.