Чтение онлайн

— Нет, нет, ни за что! — перебил Карл IX. Это преступление нельзя оставить без наказания, и вы обязаны присутствовать при производстве следствия. Клянусь вам честью и Богом, что убийца будет наказан примерно, так, что его муки отобьют у мятежников дальнейшую охоту покушаться на жизнь моих друзей!..

— Непременно, непременно! — подтвердила Катерина Медичи. — Если это дело оставить без последствий, то наконец и мы, в Лувре, не будем уверены в нашей безопасности.

Немедленно по королевскому повелению все парижские заставы, за исключением двух, были закрыты; всем временным жителям столицы гугенотам, знатным и простым, было приказано переселяться в квартал, где находится дом адмирала, затем чтобы находиться под охранением его стражи, теперь усиленной. О всех этих благодетельных распоряжениях король сообщил адмиралу лично, посетив больного со всем двором. Герцог Анжуйский и Катерина плакали, увидя раненого старика, а король, ударяя себя в грудь, твердил:

— Милый батюшка, я страдаю душой так, как вы телом! Меня злодеи ранили, меня оскорбили вместе с вами!

— Благодарение Господу, — произнесла Катерина, подымая глаза к небу, — что он сохранил нам нашего неоцененного Колиньи!

— Как неоцененного? — усмехнулся старик. — Давно ли вы, государыня, предлагали 50 000 экю за мою голову? К слову сказать, этим же самым искателям моей гибели вы теперь поручили исполнение эдикта умиротворения, по областям почти несоблюдаемого…

— Папаша, не сердитесь, Бога ради! — перебил заботливо король. — Теперь вам вредно сердиться. Клянусь вам честью, мы назначим новых комиссаров и все, все уладим к совершенному вашему удовольствию.

Колиньи завел речь о походе в Нидерланды против испанцев; но Катерина и Карл, уклоняясь от ответа, только убеждали его беречь себя, клялись Богом и честью разыскать убийцу и предать его самым адским истязаниям. Перед отъездом в Лувр король сказал адмиралу, что для совершеннейшей его безопасности он прикажет оцепить его дом, и действительно прислал стражу под начальством Коссена /Cosseins/, заклятого врага Колиньи и ненавистника гугенотов. Вечером у адмирала было собрание всех его друзей и приверженцев. Иоанн де Феррьер, видам [34] шартрский, объявил, что покушение на жизнь адмирала — первый акт трагедии, которая окончится избиением всех его родных и друзей; напомнил о подозрительной кончине королевы Наваррской, о странных мероприятиях для безопасности гугенотов. Как в древней Трое Кассандра предостерегала семейство Приама, но никто не послушал ее советов, так ни друзья Колиньи, ни он сам не обратили внимания на пророческие слова видама; Телиньи особенно горячо защищал короля, ссылаясь на его клятвы и уверения. То же самое повторилось и на другой день /в субботу 23 августа/, когда к голосу Телиньи присоединились Генрих Конде и король Наваррский.

Между тем и в Лувре происходили совещания, но совсем иного рода. Карл, Катерина, герцоги Анжуйский, Наваррский, канцлер Бираг, Гонди и пригулок Ангулемский [35] обсуждали важный вопрос: убить или пощадить при предстоящей резне Конде и короля Наваррского?

— Увидим, как разыграется дело! — порешил Карл IX.

В послеобеденную пору около Лувра показались толпы вооруженных людей весьма подозрительной наружности. На вопрос короля Наваррского, король французский отвечал, что это все проделки Гизов, замышляющих что-то недоброе. «Но я их угомоню», — успокаивал он своего зятя. Заметив, что во двор Лувра тридцать шесть дрягилей сносят копья, бердыши и мушкетоны, Генрих тревожно спросил: «Что это значит?»

— «Приготовления для завтрашнего спектакля!» — двусмысленно отвечал ему сын Катерины Медичи.

Он опять навестил Колиньи; опять уверял его в своем искреннем участии и жаловался ему на Гиза, Бог весть по какой причине располагающего удалиться из Парижа. Еще с утра особые комиссары ходили по домам, составляя перепись жившим в них гугенотам, уверяя последних, что все это делается по королевскому повелению для их же собственной пользы. Городские обыватели католики в это же время, неведомо зачем, нашивали себе белые бумажные кресты на шляпы и перевязывали левые руки платками; одни точили топоры, другие осматривали замки у мушкетонов и лезвия у мечей; на расспросы своих жен и дочерей отвечали мрачными улыбками. Тихо догорел жаркий день, и вскоре ночной мрак стал опускаться на постепенно смолкавший город; по окнам домов замигали огоньки; башни собора Богоматери и соседних храмов, чернея на темном небе, казались исполинами, стерегущими обывателей. Часу в одиннадцатом Генрих Гиз оцепил Лувр швейцарскими стражами, приказав им не пропускать слуг короля Наваррского или принца Конде. Купцы и цеховые, вооруженные чем попало, собирались в залах городской ратуши, где купеческий старшина Иоанн Шарон, клеврет Гиза и Катерины Медичи, говорил им речь, проникнутую фанатизмом, и призывал к отмщению гугенотам за все минувшие мятежи, а главное за их неуважение к истинной вере Христовой. Карл IX, бледный, дрожа всем телом, расхаживал по своему кабинету, изредка выглядывал из окна на набережную, кое-где освещенную фонарями, кровавыми искрами отражавшимися на черных зыбях тихо плескавшейся Сены. Сидевшая у стола Катерина Медичи, со спокойствием закоснелой злодейки, медленно говорила сыну:

— Не раздумывай, пользуйся случаем, подобный которому не представится более… Отступить — значило бы погубить себя и все наше семейство. Смерть еретиков спасет не только нас, но и все королевство… Приказы по областям разосланы и должны быть приведены в исполнение завтра же, на заре; столица должна подать пример всем прочим городам!..

Время близилось к полуночи. При всей таинственности, которой злодеи окружали свои умыслы под покровом ночи, весть о сборище войск во дворах Лувра и вокруг дворца дошла до квартала, где жил Колиньи. Некоторые из его приближенных отправились к Лувру узнать о причине сборища, но у самых ворот часовые перегородили им дорогу; на расспросы гугенотов грубая солдатня отвечала ругательствами. Несчастные потребовали караульного офицера, и тот явился — за тем, чтобы приказать солдатам угомонить незванных гостей. Первые жертвы кровопийц пали под ударами бердышей усердной швейцарской стражи.

— Дух войск превосходный! — донесла Катерина своему сыну, узнав о начале убийств. — Надобно ковать железо, пока оно горячо; раздумывать нечего!..

Удар набата в церкви св. Германа Оксеррского прервал речь королевы-родительницы; через несколько минут с ревом колокола слился смутный гул тысячи голосов, ропот народных волн, разлившихся бурным потоком по улицам. Со смоляными факелами и оружием в руках, солдаты, горожане и яростная чернь устремились на кварталы, в которых приютились гугеноты.

Глядя в эту минуту на Париж, можно было подумать, что в нем празднуют свой шабаш сотни демонов, извергнутых преисподней. Но мы оставим на время Лувр с Катериной и Карлом, стоявшими у растворенного окна, и посмотрим, что в это минуту происходило в доме адмирала Колиньи.

Движимый чувством мщения за убийство своего отца, в котором Польтро дю Мерэ был орудием адмирала Колиньи, герцог Генрих Гиз, с пригулком Ангулемским и вооруженным отрядом, устремился в кварталы, где жили гугеноты. Ворвавшись во двор дома Колиньи, Гиз именем короля требовал, чтобы спутникам его отворили двери. У адмирала в это время находился Амвросий Паре и перевязывал раны, нанесенные старику два дня тому назад Моревелем. [36] Услыхав необыкновенный шум, бряцанье оружия на дворе и заметив красноватый отблеск факелов сквозь опущенные оконные занавеси, адмирал поручил одному из своих приближенных узнать о причине. Треск ломаемых убийцами парадных дверей предупредил ответ убитого посланного; остальное досказали слуги, толпой вбежавшие в спальню адмирала.

— Спасайтесь, отец наш! Это Гиз и убийцы!.. — кричали они обожаемому ими Колиньи. — Смерть ваша стучится у дверей!..

— Я давно готов принять эту гостью, — невозмутимо отвечал Колиньи. — Мне, искалеченному, дряхлому, без того немного жить и бежать трудно, а лучше спасайтесь вы сами…

Чувство самосохранения подавило в слугах адмирала чувство привязанности; многие из них бежали на чердак, откуда пробрались на кровли дома, некоторые спаслись.

В эту самую минуту бывшие в отряде Гиза капитан Аттен /Attin/, Бем /Besme/, Сарлабу и несколько солдат с проклятьями всходили на лестницу и шли прямо к спальной адмирала, который, поднявшись с кресел, в халате, с рукой на перевязи, вышел к ним навстречу.

— Ты адмирал? — спросил Бем ломанным французским языком /он был уроженец эльзасский/, приставляя факел к самому лицу старика.

— Молодой человек, — отвечал Колиньи, — имейте уважение к моим сединам…

Вместо ответа, Бем схватил его за бороду, воткнул ему шпагу в живот, а потом несколько раз ударил эфесом по голове и по лицу; примеру Бема последовали бывшие с ним солдаты — и Колиньи пал под их ударами.

— Бем, покончил ли? — крикнул Гиз, стоявший на дворе.

— Конечно! — отозвался тот, выглянув в окно.

— Бросай его сюда…

Труп Колиньи, покрытый ранами, залитый кровью, был выброшен из окна во двор, к ногам Гиза и пригулка Ангулемского. Они, носовыми платками отерев окровавленное лицо мертвеца и внимательно осмотрев его и перевязанные руки трупа, убедились, что жертва не избегла своей роковой участи; несколько раз пнули покойника ногами в лицо и, сев на коней, ускакали в город, где, вместе с герцогом Неверрским, Таванном и Гонди, ободряли убийц словом и собственным примером. Труп Колиньи на заре был отвезен на живодерню Монфокона и повешен на железных цепях головой вниз на тамошней каменной виселице. [37] Дня через три Карл IX, Катерина Медичи, герцог Анжуйский и многие дамы и девицы ездили полюбоваться этим зрелищем. Сохранилось предание, что здесь Карл IX, в ответ на замечание кого-то из присутствовавших — о зловонии разложившегося трупа, отвечал смеясь: