Чтение онлайн

Если читателю угодно иметь самое верное понятие об изменчивом и разнообразном образе правления, установившемся во Франции с 1789 года, ему стоит только представить себе стенной барометр с циферблатом, на котором слова — «великая сушь», «ясно», «переменно», «буря» — заме-jhphm символами республики, империи, королевской власти деспотической и ее же конституционной — фригийский колпак и красное знамя; орел и знамена трехцветные; петух и белое знамя с лилиями; опять трехцветные знамена и скрижали конституционной хартии. Более или менее продолжительная остановка стрелки этого политического барометра /вместо ртути налитого не менее живой французской кровью/ в прямой зависимости от терпения великой нации, а может быть даже и от перемен погоды, судя по тому, откуда ветер подует. Устроен этот барометр около сотни лет тому назад, но, по-видимому, прослужит Франции еще многие годы. Роковая стрелка на республике — Франция поет «Марсельезу» и строит баррикады; с политической революционной бури стрелка переходит на хорошую погоду империи, и Франция в медвежьей шапке наполеоновского гвардейца грозит Европе, напевая: «l'astre des nuits» или «partant pour la Syrie». [45]

Но вот наполеоновский орел /хотя и прирученный куском говядины в шляпе/, мало-помалу становится для Франции прометеевским коршуном: он клюет ей печень, высасывает из нее лучшие соки, и барометр падает, стрелка показывает перемену. Действительно, перемена костюмов и декораций! Франция меняет орла на петуха, трехцветное знамя на белое, заветный N и золотых пчел на золотые лилии и поет другую песню: «Vive Henri IV…» Надоедают ей, однако, и песня, и лилия, и петух, и белые знамена; видит Франция, что правление Бурбонов — видоизменение наполеоновского капральства, и добывает нового короля из запасной орлеанской династии и… после засухи деспотизма опять является буря на французском барометре.

Кроме знамен, гербов и символов, у каждого образа правления свой кумир. У легитимистов, любителей королевской власти, во вкусе renaissance, три идола, вроде индийских Брамы, Вишну и Шивы; трое королей-волокит, к которым легитимисты питают религиозное благоговение, окружая их мишурными ореолами незаслуженного величия, — Франциск I, Генрих IV и Людовик XIV. У каждого из этих трех кумиров своя фраза, если не бессмертная, то бессмысленная…

У Франциска I знаменитое «Все пропало, кроме чести» /о чем мы уже имели честь говорить с читателем/; у Людовика XIV «Государство — это я» /L'etat, e'est moi/ и «Нет более Пиренеев /II n'y a plus de Pyrenees/ у Генриха IV, самого популярного из трех: обещание курицы в суп беднейшему из своих подданных. Эту курицу ближе всего можно сравнить с газетной уткой; не дождался ее, да едва ли когда и дождется бедный холостяк, геральдический французский петух. Фраза Генриха IV превращается даже в ядовитую иронию, если вспомнить, что этот добрый король, осаждая Париж, морил его голодом. Хлеб, который он «будто бы» посылал осажденным, взращен в воображении поэтов и льстецов-историков. Ничего подобного не было; парижане во время осады, с мая по сентябрь 1590 года, вместо хлеба питались лепешками из толченого грифеля с примесью муки из костей скелетов, отрытых на городских кладбищах /pain de Madame de Montpensier/; падаль почиталась лакомством; до ста тысяч человек умерло от голода и эпидемий; вследствие тления непогребенных трупов в Париже появились ядовитые змеи [46] …

Незлопамятный народ французский, позабыв о голоде, которым его морил Генрих IV, помнит только курицу, им обещанную; народ-фразер за красное или «жалостное» словцо прощает многое, и курица Генриха IV мила французам не менее наполеоновского орла, и король велик, бессмертен, незабвенен. В Генрихе каждый француз видит себя самого, Генрих — тип истого сына великой нации, и вследствие этого — велик! Немного же надобно, чтобы во Франции удостоиться титула великого. Мы, однако, не можем примирить величия с теми пороками, которыми природа наделила Генриха IV в пропорции бочки дегтя к ложке меду. Его двоекратное отречение от кальвинизма, трусость, нетвердость в слове, плутоватость в игре, чтобы не сказать — склонность к воровству, наконец, сластолюбие, доходившее до забвения достоинства и человеческого, и королевского — все эти свойства характера Генриха IV с истинным величием как-то плохо ладятся. А чтобы читатель не принял наших слов за клевету, укажем на факты, записанные в истории.

Трусость Генриха доказывается не бегством его из Парижа, не прятками его во время Варфоломеевской резни — она обнаружилась в битве при Иври 14 марта 1590 года, когда на будущего победителя напал панический страх, почти лишивший его возможности держаться в седле. Ударяя себя кулаками под бока, Генрих твердил сквозь зубы, щелкавшие от лихорадки: «Вперед, вперед, поганый одер!» /«Avance, avance done, vilaine carcasse!»/. Легко может быть, что и настоящие герои внутренне праздновали труса в сражениях, но только этого не выказывали.

В нетвердости в слове Генриха уличают его письменные обещания любовницам — Габриэли д'Этре и Генриэтте д'Антраг — жениться на них, что, благодаря стараниям Сюлли, исполнено не было. Обольщать женщин подобными обещаниями неприлично даже какому-нибудь писарю или денщику, королю же и тем более великому… странно!

Забавляясь карточной игрой, великий король не только плутовал, но — без околичности — крал чужие ставки со стола. Однажды, играя с Бассомпьером, Генрих подменил выигранную маршалом кучку пистолей таковой же, составленной из полупистолей. Заметив этот подлог, Бассомпьер выбросил весь свой выигрыш за окно стоявшим в карауле солдатам, заменив его на игорном столе новой из собственного кармана. Свидетельница этому Мария Медичи сказала Генриху: «Вы с маршалом поменялись ролями; он отлично представил короля, а вы — простого солдата!» Тому же Бассомпьеру, частому своему партнеру, король не один раз говаривал: «Хорошо, что я король, а то за мою нечистую игру быть бы мне давно на виселице!»

Это сознание, конечно, делает честь откровенности Генриха IV, но сами плутни не делают ему чести… Снимите этого великого короля с плеч его живого пьедестала — истинно великого, благородного Сюлли, и перед вами явится самый обыкновенный человек; но в этом-то и вся заслуга Генриха… Да, он был человеком на троне, после двух демонов, Карла IX и Генриха III, руководимых достойной их матерью, Катериной Медичи. Мученическая смерть Генриха от руки Равайлльяка бесспорно примиряет до известной степени с его жизнью, но кровь короля во всяком случае не может смыть многих грязных страниц истории его царствования. Именно об этих страницах мы и поговорим теперь; поговорим беспристрастно, не оправдывая, не обвиняя. Перед нами теперь Генрих IV — живой, но не умерщвленный Равайлльяком, и через сто восемьдесят три года /в 1793 году/ не исторгнутый яростной чернью из своей могилы в Сен-Дени: страница, неизгладимо позорная в истории французского народа!

В моцартовском «Дон-Жуане» Лепорелло, перечисляя жертвы своего господина, развертывает саженный свиток, представляющий в итоге 1003 /milla e tre/. Точно таким же, хотя и менее баснословным списком, приходится нам начинать наш очерк сердечных подвигов державного французского Дон-Жуана. «Пятьдесят шесть!» — произносим мы голосом Лепорелло. Имена же фавориток нижеследующие:

1573–1576: 1. Шарлотта де Бон-Самблансе, госпожа де Сов, маркиза Нуармутье /Charlotte de Beaune Samblancay, dame de Sauve, marquise de Noirmoustier/. 2. Жанна дю Монсо де Тигонвилль, впоследствии графиня Панжа /Jeanne du Monceaux de Tigonville comtesse de Pangean/.

1578: 3. Дайэлла, фрейлина Катерины Медичи, гречанка-киприотка; 4. в Ажене: Катерина дю Люк; 5. Анна де Бальзак де Монтегю /Anne de Balzac de Montaigu/; 6. в Ажене: Арнольдина.

1579: 7. мадмуазель де Ребур; 8. Флеретта, дочь садовника в Нераке; 9. Франциска де Монморанси-Фоссе /Francoise de Montmorency-Fosseux/; 10. госпожа Спонд; 11. девица Марокен; 12. Ксента, горничная Маргариты Наваррской; 13. булочница в Сен-Жан; 14. госпожа де Петонвилль; 15. Бавересса; 16. девица Дюра; 17. Пикотен, булочница в По; 18. графиня Сен-Мегрен /Le Saint-Maigrin/; 19. кормилица в Кастель-Жалу; 20. две сестры де л'Эпсе /de l'Eps6e/.

1582–1591: 21. Диана д'Андуэн, графиня Грамон, прозванная прекрасной Коризандой /Diane d'Andouins, comtesse de Gramont, dite la belle Corisande/; 22. Мартина; 23. Эсфирь Имбер Ambert/ в Ла Рошели; 24. Антуанетта де Пон, маркиза Гершвилль, впоследствии графиня Лианкур /Antoinette de Pons, marquise de Guercheville; comtesse de Liancourt/ с 1589 no 1590 год. Любовь платоническая и неудачная; 25. Катерина де Верден, монахиня Лоншана, впоследствии аббатисса в Верноне; 26. Мария де Бовийе, аббатисса монастыря Монмартр; 27. Мария Бабу де ла Бурдэзьер, впоследствии виконтесса д’Этож, двоюродная сестра Габриэли д'Этре.

1591–1599: 28. Габриэль д'Этре, госпожа де Лианкур, маркиза Монсо, герцогиня де Бофор /Gabrielle d'Estree, dame de Liancourt, marquise de Monceaux, duchesse de Beaufort/; 29 и 30. ее родные сестры: Юлиана Ипполита д'Этре, маркиза, а впоследствии герцогиня Виллар, и Анжелика д'Этре, аббатисса в Мобюиссоне; 31. госпожа де Монтобан; 32. Ля Гланде — куртизанка; 33. девица д'Аранкур; 34. девица де Сенант — из того же разряда.

1599–1610: 35. Генриэтта де Бальзак д'Антраг, маркиза де Вернейль /Henriette de Balzac d'Entragues, marquise de Verneuill/; 36. графиня Лиму; 37. Жаклина де Бейль, графиня Море /1604-1610/; 38. госпожа Ланери; 39. госпожа Мопу; 40. Шарлотта Фулебон; впоследствии супруга Франциска Барбетьер-Шемеро; 41. куртизанка Бретолина; 42. герцогиня де Невер /неудача/; 43. герцогиня Монпансье /тоже/; 44. Катерина де Роган, герцогиня Цвейбриккенская /рассердилась на любезное предложение короля/; 45. мадмуазель де Гиз, принцесса Конти, сочинительница памфлета «Возлюбленные великого Алькандра» /Les amours du grand Alcandre/; 46. госпожа Клен или Келен, жена парламентского советника; 47. мамзель Фаннюшь — уличная камелия; 48. супруга сборщика податей госпожа де Буанвилль; 49–53. госпожи Аарссен, де Со, де Раньи, де Шанливо, Камю де Понкарре.