Чтение онлайн

В Вене сестра Михала Клеофаса Юзефа была отдана в женский монастырь, и родители стали подыскивать для Михала гувернера, который занялся бы его образованием. Выбор пал на Жана Ролея, бывшего в то время одним из наставников эрцгерцога, позднее ставшего императором Леопольдом.

Имение Огинских в Гузове

В воспоминаниях Михала Клеофаса о детстве есть один особенно интересный момент – описание методики этого замечательного учителя. Среди современных наставников к Жану Ролею ближе всего стоит, наверное, основатель Салема и Гордонстоуна Курт Хан, идеи которого вдохновили представителей других школ, таких как Раннок, и даже повлияли на сторонников Школы физической и волевой закалки.

Жан Ролей обнаружил, что семилетний мальчик умеет читать, знает некоторые цитаты из Библии и может декламировать, как попугай у Лафонтена. Больше всего его, однако, тревожило то, что Михал Клеофас был несколько толстоват, и это не годилось для усердной работы. Он изменил рацион мальчика, заставлял его есть много фруктов, тушеных овощей, ограничивал употребление мяса и брал его с собой на длительные прогулки вдоль крепостных валов Вены. Что касается обучения, то оно было ориентировано на личность ребенка в лучшем смысле этого утрированного термина: учитывало его потребности, хотя в конечном итоге являлось строгим и требовательным. На первых порах многочисленные задания давали практические результаты. Михал Клеофас постиг геометрию, составляя масштабные чертежи сначала своих комнат, потом, когда вернулся в Польшу, обширных садов Гузова и, наконец, полей. Многие уроки проводились на улице, например ботаника, включавшая элементы знаний, необходимых будущему землевладельцу. Такие занятия, дававшие понимание основ предмета и потом подводившие к углубленному изучению, сопровождались посещением крестьянских домов вместе с Ролеем, который учил мальчика уважать трудящийся класс, объяснял важность труда, взаимообмена и денег, что позднее приведет к изучению трудов экономистов и антиэкономистов. Этим также объясняются некоторые очень тонкие замечания Огинского о практическом применении политэкономии, высказанные им в своих сочинениях.

Когда мальчик подрос, Жан Ролей пригласил учителей по отдельным предметам. Впоследствии Михал Клеофас будет благодарен, что его познакомили с латинским языком сравнительно поздно, когда он достаточно созрел, чтобы оценить латинских авторов. За полтора года юноша прочел почти всего Цицерона, Тацита, Вергилия, Горация, кое-что из Овидия, Катулла, Ювенала и ряда других авторов. Столь же начитан он был и во французской литературе и, естественно, знаком с произведениями таких светил Просвещения, как Вольтер и Руссо. Для Жана Ролея необычным являлось то, что, несмотря на знание им прогрессивных идеалов, его собственные мнения основывались на глубокой преданности христианству. Жан Ролей был добрым и очень хорошим человеком. Учеба вошла у Михала Клеофаса в привычку. Много позднее, в Гамбурге в 1798 году, он даже посещал курс химии.

Памятный камень в честь Жана Ролея в усадьбе Залесье

В математике, преподаваемой аббатом Роде, бывшим иезуитом, успехи Михала Клеофаса были не столь заметны. Этому предмету он не нашел большого практического применения, и только позднее в связи с появившимся интересом к астрономии математика начинает его привлекать. Молодой человек не только читал – он также делал письменные комментарии и анализировал работы Кондильяка и Мэйбли. Из исторических трудов читал Робертсона, Гиббона, Вольтера и Мэйбли. До шестнадцати лет даже изучал право. Кроме того, Михал Клеофас сделал все, чтобы научиться превосходно писать по-польски, и знал все о польской литературе. В семнадцать – девятнадцать лет он работал по шестнадцать часов в день.

Поклонники полонеза Огинского могут спросить, а где же среди всего этого находилось место музыке. В ответ можно сказать, что музыка входила в его жизнь в те короткие промежутки свободного времени, которые у него были в течение нескольких лет после достижения им десятилетнего возраста. Юзефе наняли учителя музыки – шестнадцатилетнего Юзефа Козловского, и Михал Клеофас настоял, что он также будет учиться музицированию. Вскоре юный Огинский стал отличным пианистом, но из-за других интересов и обязанностей не мог постоянно поддерживать форму. Впоследствии он будет сожалеть, что больше времени отводил скрипке – «этому неблагодарному инструменту, не выносящему посредственности».

Интересно сравнить образование, полученное Огинским, с подготовкой его младшего по возрасту современника Адама Чарторыйского, названного впоследствии некоторыми «величайшим поляком своего поколения», который время от времени будет фигурировать в нашем повествовании. В своих великолепных мемуарах Чарторыйский рассказывает о полученном образовании: оно было более традиционным, включало меньше предметов, отличалось меньшей интенсивностью и часто прерывалось необходимостью бывать в свете. Что касается еще одного младшего современника Огинского – царя Александра I, то, по словам Чарторыйского, никто никогда не заставлял государя завершать изучение сколь-нибудь серьезной книги. Создается впечатление, что швейцарский учитель Александра Лагарп в основном потчевал его частично усвоенным Руссо.

Адам Чарторыйский

Причину такой основательной учебы следует искать в высказывании четырехлетнего мальчика: «Я хочу, когда вырасту, служить своей стране». Наверное, подобные высказывания, наряду с выражением enfant terrible, можно было часто слышать в разговорах его родителей. По-видимому, Андрей Огинский остро понимал, что Польше его времени нужны высокообразованные и умные патриоты. Иллюстрацией его прогрессивных идей может служить и сделанная его сыну прививка против оспы (событие в те годы редкое), которую мальчик, к удивлению многих, перенес хорошо. В возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет Михал Клеофас еще больше расширил сферу своих занятий: стал переводить на польский язык отрывки из Горация и какую-то французскую книгу по торговле. Он также написал на польском языке и опубликовал работу, посвященную взаимосвязям между сельским хозяйством, промышленным производством и торговлей. В этот же период молодой Огинский постепенно берет на себя управление владениями своего болеющего отца: хозяйством, в котором числилось шестьдесят работников, конюшнями с шестьюдесятью лошадьми, обширными земельными угодьями. Шаг этот был необычен: ведь большинство землевладельцев передавало управление своими имениями в руки управляющих, которые зачастую вели дела неважно. Таким образом, Михала Клеофаса редко видели в обществе, поэтому еще большее удивление вызвали появившиеся впоследствии светский лоск и популярность.

В то время Андрей Огинский был воеводой в Троках. Ему нездоровилось, и он поручил Михалу Клеофасу представлять его на выборах 1784 года в сейм – парламент Речи Посполитой. Воеводами в Троках были в свое время шестеро из Огинских, поэтому их род пользовался в тех местах большой популярностью. Михал Клеофас оставил красочное описание выборов в сейм.

При всей демократичности, свободе и даже анархии в процедуре выборов именно Варшава (то есть король) указывала местным властям, кого надо избирать. Однако прежде свое мнение высказывал русский посол. Предпосылок такого удивительного положения дел мы коснемся в следующей главе. Большая часть мелкой шляхты, которая как раз и должна была выбирать между криками и размахиванием саблями, подкупалась – и не столько деньгами, сколько неописуемым количеством еды и питья. Однако на сей раз вышло недоразумение. Все подумали, что этот последний отпрыск известнейшего рода приехал, чтобы претендовать на избрание в сейм. Молодой человек был донельзя удивлен, когда его окружили пятьсот человек из числа знати, подхватили с лошади, подняли на руки и, размахивая саблями, стали кричать: «Да здравствует Огинский!» С величайшим трудом Михалу Клеофасу удалось выполнить поручение своего отца и отказаться от столь неподобающей в этот момент чести быть избранным. Впрочем, все равно ему пришлось устроить великолепный обед для восьмидесяти сановников и еще для пятисот «рангом пониже». Два года спустя он был-таки избран в сейм 1786 года.

Андрей Огинский

Немного раньше, до того как ему исполнилось восемнадцать лет, Михал Клеофас написал «Письмо другу». Позже письма стали его любимым средством самовыражения, а друг, как видно из последующих примеров, скорее всего, был вымышленным. В «Письме другу» говорится о счастье жить в деревне. Определяя понятие счастья, он цитирует Вольтера, анализирует взгляды Эпикура, Ксенона, перипатетиков и, наконец, сосредоточивается на Сократе, чье понимание счастья было для него наиболее близким: работать ради общего блага, ради блага своей страны. Для него в то время это означало совершенствование своего образования, чтобы плодотворно трудиться в будущем.

Михал Клеофас раздумывает над положением человека в обществе и делает вывод о том, что быть очень бедным – плохо, быть очень богатым – тоже плохо, так как это ведет к праздности, экстравагантности и скуке. Лучше всего находиться где-то посередине, где, по его мнению, и находился он сам и его семья. Возможно, это вызовет у нас улыбку, ведь мы только что узнали, что в имении работало шестьдесят крепостных, но, в конце концов, к семнадцатилетнему юноше можно проявить снисходительность. Иметь шестьдесят слуг для магната было довольно скромно по меркам той эпохи. Огинский описывает свое восхищение красотой природы, в связи с чем возникает мысль, не читал ли он первую часть «Признаний» Руссо, опубликованных годом раньше. Радость жизни, однако, омрачается созерцанием лишений, испытываемых крестьянами. «Стыдно в такую просвещенную эпоху обращаться так с людьми, нам подобными». Здесь проявляются прагматизм и готовность идти на компромиссы, что станет в последующем столь характерной чертой его мировоззрения; причем трудно определить, будет ли это свидетельством силы или слабости: в идеальном мире, возможно, силы; в реальном – вероятно, слабости. Огинский даже не рассматривает вопрос об отмене крепостного права, возможно, считая это неосуществимым в то время; он изображает идеального хозяина, заботящегося о благе своих крепостных, по-отечески любящего их и пользующегося такой же любовью взамен. Ну что ж, ведь Михалу Клеофасу не было в то время и восемнадцати, а в таком возрасте идеализм вполне в порядке вещей. Он мало изменится и тогда, когда в 1786 году выдвинет свою кандидатуру на выборы в сейм как представитель от Трок.

Различные комитеты сейма тщательно изучали деятельность постоянного совета в период после созыва предыдущего сейма. Огинский являлся членом комитета, проверявшего положение дел в королевском казначействе (то есть в казначействе Польши, но не Литвы). В конце заседания сейма он выступил с речью перед другими депутатами, сенаторами, королем и присутствовавшей публикой, в которой подверг резкой критике злоупотребления прусских таможенников на границе в низовьях Вислы. Выступление было хорошо воспринято.