Чтение онлайн

В Райхенбахе Огинский познакомился с Херцбергом, который был настроен как союзник, хотя к полякам относился критически. Херцберг договорился о встрече Огинского с прусским королем, но встреча не состоялась, так как Михалу Клеофасу пришло из Варшавы указание поторопиться с отъездом в Гаагу. В Вестфалии он столкнулся с вечной проблемой туристов, с которых дерут три шкуры. За два вареных яйца с него потребовали золотой дукат. Комната на ночь стоила шесть дукатов. Огинский пересказывает ходивший тогда анекдот о том, что с Иосифа II, когда тот путешествовал в этих местах инкогнито, потребовали пять дукатов за порцию яичницы. Когда император спросил, неужели яйца такая редкость в Вестфалии, хозяин гостиницы ответил, что редкость не яйца, а императоры!

Портрет М. К. Огинского. Художник Ф. Гранье

Недалеко от Ганновера Михал Клеофас столкнулся с актом, напоминающим сегодняшнее футбольное хулиганство, правда, в версии XVIII века. Несколько молодых английских офицеров пьянствовали и недостойно вели себя в гостинице. Пышность экипажа Огинского и его свиты стали объектом их недоброжелательного внимания. Офицеры вели себя, как любые молодые люди в подпитии, раздражая Огинского, который ехал со своей ожидавшей ребенка женой. С большим трудом он отговорил дюжих парней из своей свиты мериться с офицерами силами. Кулачный бой в гостинице не украсил бы карьеру начинающего дипломата! В Ганновере он обратился с жалобой в штаб. Фельдмаршала Брауна на месте не было, но генерал Фрейтаг принес свои извинения и пообещал наказать молодых нахалов. Корреспонденция Огинского с описанием всех его путешествий и поступков, его острая наблюдательность вызывает огромный интерес. Описание им первой гостиницы в Голландии, без сомнения, напоминает бальзаковское.

В Гааге Огинский был представлен принцу и принцессе Оранским и группе блестящих дипломатов. Он сравнивает влияние лорда Окленда со значимостью российского посла в Варшаве Штакельберга, который фактически управлял страной. На личном уровне Михал Клеофас особенно тесно подружился с португальским шевалье д’Араужо. Великолепие двора превзошло его ожидания. Принцесса Вильгельмина, сестра Фридриха Вильгельма, показалась ему величественной, но тактичной. Она хорошо отзывалась о Польше и о дяде Михале Казимире. У Огинского состоялся с принцем более чем часовой разговор, примечательный не только своей продолжительностью, но и тем, что принц не заснул. О принце поговаривали, что он засыпает даже во время процедур, ко сну никак не располагающих, например за едой, питьем и даже во время танцев. На удивление, принц проявил необыкновенные познания в польской генеалогии, хотя сам Михал Клеофас в этом вопросе был не силен.

Сочувствие Огинского к обездоленным мира сего проявляется здесь в заботе о благосостоянии животных. Он жалеет собак, которых хозяева заставляли везти тележки с рыбой на рынок, а после продажи рыбы везти домой своих хозяев. Фрукты здесь ему кажутся менее вкусными, чем в Польше, овощи, наоборот, вкуснее. Он восторженно отзывается о винах с мыса Доброй Надежды: те ему больше нравятся даже в сравнении с лучшими венгерскими винами, которые подавались в Польше. Огинский составляет компанию принцессе за игрой в карты, причем сам играет неважно, покупает картины для короля Польши, включая полотно Рембрандта «Портрет мужчины в лисьей шапке».

По-видимому, даже в те дни дипломаты не прочь были немного пошпионить. Некто Янсен за небольшую сумму в несколько сот дукатов раздобыл для Михала Клеофаса интересную статистику о секретных связях между Англией, Пруссией и Голландией, состоянии голландской торговли и армии. Узнав, что голландские банкиры собирались предоставить кредит Речи Посполитой на очень невыгодных условиях, Михал Клеофас смог приостановить сделку и добился гораздо более выгодного соглашения. Так сложилось, что Россия в то время также стремилась получить кредит, и усилия Огинского в некоторой степени помешали этому. Только через двадцать лет он узнает, как сильно возмущены были русские: они даже думали, что это было устроено умышленно!

Переписка Огинского делилась на два вида: официальные отчеты перед «депутацией» и неофициальные письма разным адресатам. Польские историки не всегда это учитывали – как правило, они не знали о существовании этой другой, секретной корреспонденции и считали последующие мемуары Огинского сумбурными, опять-таки не понимая, что в их основе частично лежат сделанные параллельно записи.

Было принято считать, что Огинский занимал пропрусскую позицию, но, вероятно, так было не всегда. Незадолго до отъезда из Польши он написал анонимный памфлет «Попугай», высмеивающий пропрусскую фракцию. Хотя Михал Клеофас так и не стал поэтом, однако обладал талантом сатирика и способностью к стихосложению. Выгодность для Голландии ее участия в Тройственном союзе, вероятно, была для него очевидной, и он, конечно же, стал на пропрусские позиции. Интересно, что в самой Голландии Огинский хорошо ладил как со сторонниками дома Оранских, так и с их оппонентами. Какие-то антипрусски настроенные голландские купцы передали ему очень хорошо написанный и аргументированный очерк, в котором рекомендовалось не уступать Гданьск и Торунь Пруссии. Позиция авторов очерка, правда, была односторонней, а свои аргументы они строили в интересах голландских и, между прочим, английских купцов.

В конце октября 1790 года через Гаагу проезжал Эварт на пути в Англию, где он собирался принимать водные процедуры в Бате. Шотландец встретился как с Оклендом, так и с Огинским. В ноябре последний получил от Эварта письмо, где говорилось, что к нему скоро поступит указание отправиться в Лондон на переговоры, готовившиеся Эвартом. Не вполне ясно, кто именно отдал такие распоряжения Огинскому: депутация или один из ее членов, например ее руководитель Игнаций Потоцкий. Ясно только, что как Окленд, так и Эварт предпочитал проводить переговоры с Огинским, а не с официальным польским посланником в Лондоне Букатым. Огинский должен был приехать вместе с женой, якобы для развлечения. Круг вопросов для обсуждения на переговорах держался в особом секрете. Кроме того, казалось, что за всем этим стоят сейм и прусский король.

В Кале Огинские задержались из-за сильного шторма в проливе Ла-Манш, уничтожившего множество судов.

Позднее они пересекли пролив за восемнадцать часов, но не смогли попасть в порт Дувр из-за отлива, поэтому высадились на берег только в середине ночи. Капитан, с которым Михал Клеофас подружился, помог ему подыскать гостиницу. На Огинского произвели хорошее впечатление качество английских гостиниц и дорога от Дувра до Лондона. В Лондон прибыли в сумерки, и Огинский отмечает, как замечательно был освещен город. Этот последний отрезок пути они также проехали за восемнадцать часов.

На улице Пэлл-Мэлл супруги остановились в гостинице, проживание в которой стоило 50 фунтов в месяц. За пятьдесят шиллингов в день можно было нанять экипаж.

Огинский обнаружил, что лондонцы не любят иностранцев: если кто-то одет на иностранный манер, на улицах его намеренно задевают локтями и толкают. Поэтому он отправился к портному, шляпному и обувному мастеру принца Уэльского, чтобы одеться подобающим образом. Завтрак подавали в 9 часов утра. На последующей за этим утренней прогулке подобало быть в коротком сюртуке и круглой шляпе. Эта одежда годилась и днем, даже для визитов. А вот вечером требовались треугольная шляпа и шпага. Он ужинал у примаса Польши – брата короля. Тот привез с собой польского повара, и в апартаментах его подавались блюда польской кухни. Там среди прочих Михал Клеофас встретился с официальным польским посланником Букатым, а также с молодым Адамом Чарторыйским, находившимся в Лондоне с матерью. Поскольку на дворе стоял декабрь, Огинский описал смог, вызванный туманом и угольным дымом; его также удивляло отсутствие в это время года снега. Известно, что в одной из лондонских газет он прочел о своей гибели и гибели своей жены во время недавнего шторма в Ла-Манше. Практически все газеты опубликовали новость о его кончине. Огинский жалуется на прессу, которая в течение всего периода его пребывания в Лондоне продолжала писать о нем в основном неверную информацию.

М. К. Огинский с женой Изабеллой. Художник Р. Косвей

В Лондоне Огинскому был оказан очень хороший прием, что подчеркивает не столько важность его особы (это подавалось некоторыми польскими историками как выдумка или хвастовство), сколько значение, которое британское правительство придавало возможному союзу и заключению торгового соглашения с Речью Посполитой. Именно неправильным пониманием ситуации можно объяснить мелочные споры относительно того, сколько раз беседовал Огинский с Питтом – один или два раза.

Огинский был представлен королевскому двору. Король спросил у него, поляк ли он, женат ли и когда собирается вернуться в Варшаву, где, как говорят, можно хорошо провести время. Королева была любезна и говорила о его дяде Михале Казимире. Огинский отмечает как любопытный факт, что в доме Ганновера принцессы обаятельны, но не миловидны, тогда как принцы очень красивы. В парламенте он слушает выступления Питта, Фокса, Бурке и Шеридана. Позднее, благодаря услуге архиепископа Кентерберийского – брата Окленда, ему удается побывать на церемонии, называемой им закрытием парламента, – правда, по его описанию, это скорее похоже на открытие, а предрождественская дата еще более осложняет эту загадку. На этот раз Михал Клеофас встречается с герцогами королевства – Уэльским, Йоркским и Кларенским.