Чтение онлайн

Для Западной Африки белые были мурделе (murdele), людьми, вышедшими из моря188. Традиция еще и ныне говорит об изумлении негров, когда они появились: «Они увидели, как на большом море появилась большая лодка. Из воды вышли белые люди и сказали слова, которые были непонятны. Наших предков охватил страх, они говорили, что это были вумби (Vumbi), возвратившиеся духи [предков]. Их отбрасывали к морю тучами стрел. Но вумби с громоподобным звуком выплюнули огонь…»189. В эти первые мгновения негры не могли даже вообразить, что белые обитали, жили не на своих судах.

У атлантического побережья европейский корабль не встречался ни с сопротивлением, ни с надзором. Он располагал абсолютной свободой маневра, направлялся куда хотел, торговал где хотел; ему удавалось здесь то, в чем ему повезло или не повезло где-то в ином месте несколькими днями раньше. Он даже организовал торговлю «из Африки в Африку» по образцу торговли «из Индии в Индию», хоть и намного менее широкую. Форты, построенные на берегу, были прочными опорными пунктами, а близлежащие острова служили сторожевыми постами. Так было с Мадейрой, так было с Канарскими островами, так было и с весьма любопытным островом Сан-Томе в Гвинейском заливе, островом сахара и невольников, получившим с XVI в. колоссальное развитие — вне сомнения, потому что для острова были открыты пути как на запад — в Америку, так и на восток — к ближней Африке.

Рабство в странах ислама. Невольничий рынок в Забиде (Йемен) в XIII в. Иллюстрация к «Макамам» ал-Харири, 635 (1237) г. Национальная библиотека (Ms. аг. 5847). Фото Национальной библиотеки.

Не заблуждаемся ли мы? Процесс был таким же вдоль границ Сахары. Мир ислама, с его верблюжьими караванами, был настолько же волен выбирать для себя подступы, как Европа с ее судами. У него были свои пункты нападения и входные двери. Гана, Мали, империя Гао были в такой же мере прорывами, связанными, видимо, с добычей слоновой кости, золотого песка и рабов. Впрочем, с того дня, когда с прибытием португальцев в Гвинейский залив такая добыча подверглась нападению с тыла, старинные политические образования начали приходить в упадок. В 1591 г. Томбукту был захвачен во время набега марокканских искателей приключений190.

Еще раз выявилось глубинное тождество империализма мусульманского и империализма Запада. Двух агрессивных цивилизаций, бывших рабовладельческими и та и другая, которым Черная Африка заплатила за отсутствие бдительности и за свою слабость. Правда, у ее границ захватчик представал с небывалыми товарами, способными зачаровать возможного покупателя. В игру вступало вожделение: по ночам, говорил король Конго, «воры и люди без совести похищают [сыновей нашей знати и наших вассалов], подталкиваемые желанием иметь португальские изделия и товары, до коих они жадны»191. «Они продают друг друга, — писал в 1554 г. Гарсиа ди Резенди, — и немало есть купцов, ремеслом коих это стало, кои их обманывают и поставляют работорговцам»192. Итальянец Джованни Антонио Кавацци, живший в Африке в 1654–1667 гг., замечает, что «за коралловое ожерелье или малость вина конголезцам случалось продавать своих родителей, детей, сестер и братьев и в то же время клятвенно заверять покупателей, что речь идет о домашних рабах»193. Никто не станет отрицать, что вожделение сыграло свою роль и что европейцы сознательно его разжигали. Португальцы с их вкусом к одежде как признаку социального положения развили тот же вкус к «одеванию» («vestir») в неграх, оказывавшихся в зависимости от них. И может быть, не без задней мысли, ибо в 1667 г. в Софале один португалец даже предлагал обязать простых негров, которые бесстыдно разгуливали совсем нагими, носить набедренные повязки; тогда-де «всей ткани, что может произвести Индия, не хватит, чтобы обеспечить нужды только половины чернокожих»194. Впрочем, для форсирования обменов все средства были хороши, включая и практику авансов: в случае неуплаты законным становился захват имущества, а затем — и личности кредитуемого, неспособного выплатить свой долг. Широко пользовались и чистым насилием; всякий раз, как оно получало волю, рекорды прибыли бывали превзойдены. В 1643 г. один очевидец говорил, что он-де «абсолютно уверен, что сие королевство [Ангола, где охота за рабами была в полном разгаре] позволяет некоторым людям обогащаться более, нежели в Восточной Индии» 195.

Тем не менее если в Африке и была торговля людьми, то, конечно же, потому, что Европа ее желала и навязывала. Но дело также и в том, что Африка имела дурную привычку заниматься ею задолго до прибытия европейцев, направляя торг в сторону мусульманского мира, Средиземноморья и Индийского океана. Рабство было в ней эндемичной, повседневной структурой в рамках социального строя, который желательно было бы, но пока, увы, тщетно, знать лучше. Даже терпение историка, привычного к неполной документации, даже смелость компаративиста, даже умение Мариана Маловиста196 не достаточны, чтобы этот строй реконструировать. Остаются открытыми слишком много вопросов: роль городов по отношению к созвездиям деревень; место ремесла и торговли на дальние расстояния; роль государства… И потом, наверняка мы имеем пред собой не единое общество, повсюду одно и то же. Рабство представало в разных формах, присущих разным обществам: рабов придворных, рабов, инкорпорированных в войско государя, рабов домашних, рабов, занятых в сельском хозяйстве, в промышленности, а также гонцов, посредников, даже торговцев. Рекрутирование рабов было одновременно и внутренним (на Западе преступление вело на галеры, оно влекло за собой смертную казнь или наказание рабством) и внешним (вследствие войн или набегов на соседние народы, как во времена античного Рима). Со временем такие войны и такие набеги сделались промыслом. В таких условиях не оказывались ли рабы военного «урожая» настолько многочисленными, а их содержание и кормление настолько затруднительными, что рабы эти рисковали бы в некотором роде остаться без дела? Продавая их на внешних рынках, Африка, быть может, освобождалась от возможной перегруженности людьми.

Работорговля, непомерно развившаяся под влиянием американского спроса, потрясла весь Черный континент. В отношениях внутренних районов и побережья она сыграла двойную роль: ослабляя, ввергая в упадок крупные государства внутренних областей — Мономотапу, Конго — и, напротив, благоприятствуя натиску мелких государств-посредников, расположенных вблизи побережья, своего рода маклеров, которые снабжали европейских купцов невольниками и товарами. Разве сменявшие друг друга империи бассейна Нигера не были для мира ислама ничем иным, как государствами-комиссионерами, поставщиками в Северную Африку и в Средиземноморье золотого песка и рабов? Сходным образом и Европа X в. была вдоль Эльбы посреднической зоной для приобретения рабов-славян, затем переправлявшихся в страны ислама. Разве же не были крымские татары с XVI в. поставщиками русских рабов в ответ на спрос в Стамбуле?197

От побережья к внутренним районам

Черная Африка была более глубоко порабощена этим процессом, чем то утверждали историки в недавнем прошлом. Европа пустила свои корни в самое сердце континента, далеко за пределы своих прибрежных позиций, островов — перевалочных пунктов, пришвартованных и гниющих на месте судов или же обычных пунктов работорговли, или фортов (первый из них, самый знаменитый, — Сан-Жоржи-да-Мина, построенный португальцами на Гвинейском побережье в 1454 г.). Эти португальские форты, затем голландские, английские или французские, которые так дорого было содержать, служили защитой от возможных нападений негров и против наскоков европейских конкурентов. Ибо белые, игравшие в одну и ту же торговую игру, при всяком случае рвали друг друга в клочья, захватывали форты друг друга, вели военные действия, активные, если и не успешные, вне пределов крупных конфликтов. Согласие бывало возможно лишь против общих врагов: например, английская Королевская Африканская компания и французская Сенегальская компания (последняя была поглощена французской Ост-Индской компанией в 1718 г.) довольно удачно сговаривались против английских или неанглийских приватиров (privateers), нарушителей монополии (interlopers), против всех купцов, что занимались торговлей вне рамок компаний. Правда, эти последние, включая и голландскую Ост-Индскую компанию, находились в плохом положении, не будучи способны содержать крепости и гарнизоны без субсидий государства. Так что в конечном счете они от многих своих притязаний откажутся и предоставят делам идти своим ходом.

От побережья торговля осуществлялась на легких судах, которые на веслах поднимались по рекам до гаваней в верховьях рек и до ярмарок, где европейская коммерция встречалась с африканскими караванами. Посредниками в таких торговых операциях издавна были потомки португальцев, метисы белых и негров, ставшие «местными»; каждый оспаривал у других их услуги. Затем англичане и французы решились сами подняться по рекам и речкам, обосноваться внутри материка. «Капитан Эджис [англичанин],— отмечает отец Лаба, — в то время не был в Бинтаме. Англичане его используют, дабы вести свою торговлю в верховьях реки; он предприимчив, и его видели даже на реке Фалеме, в одном дне пути от форта Сент-Этьенн-де-Кэнура»198. С наступлением второй половины XVIII в., когда английская Королевская компания отказалась от большей части своей активности, а форт Сен-Жак в устье Гамбии был оставлен, европейская торговля снова обратилась к местным посредникам. Черные гребцы, обходившиеся дешевле гребцов английских, поднимались вверх по реке с европейскими товарами; они же доставляли африканские товары, включая и эбеновое дерево, очень часто предназначавшиеся для корабля приватира. Негры сделались младшими хозяевами торговли.

Эта эволюция любопытным образом воспроизводила старинную эволюцию португальской торговли, бывшей инициатором европейской деятельности в Африке, как и на Дальнем Востоке. Первыми лансадуш (lancados)199 были португальцы, точно так же как и купцы острова Сан-Томе, которые очень рано занялись торговлей «из Африки в Африку», от Гвинейского залива до Анголы, выступая сегодня купцами, а завтра — пиратами. В конце XVI в. в Сан-Сальвадоре, столице Конго, имелось более ста португальских купцов и добрая тысяча искателей приключений того же происхождения. Впоследствии размах дел сократился, мелкие роли уступили африканским посредникам и комиссионерам, в частности мандингам, обозначавшимся родовым названием меркадорш (mercadors), и сотрудникам вспомогательным, метисам и черным, именовавшимся помбейруш (pombeiros). Эти последние, кем бы ни был хозяин, на которого они работали, более жестоко эксплуатировали своих братьев по расе, нежели белые200.

«Треугольная торговля» и условия обмена

Мы знаем завершение работорговли: Средний переход (the Middle Passage), переход через Атлантику, всегда бывший ужасным для рабов, набитых в тесном пространстве [трюмов]. Однако плавание это было лишь одним из элементов в системе «треугольной торговли», которой занимался любой корабль, снимавшийся с якоря у африканского берега, будь этот корабль португальским, голландским, английским или французским. Какой-нибудь английский корабль пойдет продать своих рабов на Ямайке, возвратится в Англию с сахаром, кофе, индиго, хлопком, потом снова отправится в Африку. Mutatis mutandis, эта схема была одной и той же для всех работорговых кораблей. В каждой вершине треугольника реализовалась прибыль, и общим балансом кругооборота было сложение последовательных балансов.

При выходе из Ливерпуля или из Нанта на борту находились одни и те же товары: ткани и еще раз ткани, включая хлопчатые индийские и полосатую тафту, медная утварь, оловянные блюда и горшки, железные слитки, ножи с ножнами, шляпы, стеклянный товар, искусственный хрусталь, порох, пистолеты, торговые мушкеты, наконец, водка… Это перечисление воспроизводит слово в слово список товаров, которые в апреле 1704 г. один банкир в Нанте, крупнейшем французском работорговом порту, погрузил на свое судно «Принц Конти» (вместимостью в триста тонн)201. В этот поздний период список [товаров] почти не отличался от списка при отплытии из Ливерпуля или из Амстердама. Португальцы всегда остерегались доставлять в Африку оружие и водку, но их преемники не отличались подобной щепетильностью или подобной осторожностью.