Чтение онлайн

В самом деле, каковы бы ни были протяженность и медлительность сибирских обменов, они сообщались друг с другом. Великие сибирские ярмарки — Тобольская, Омская, Томская, Красноярская, Енисейская, Иркутская, Кяхтинская — были связаны одна с другой. Выехав из Москвы, русский купец, направляющийся в Сибирь, задержится в Макарьеве, в Ирбите, потом — во всех сибирских торговых центрах, ездя между ними туда и обратно (например, между Иркутском и Кяхтой). В целом поездка длилась четыре с половиной года, с продолжительными перерывами; в. Тобольске «караваны калмыков и башкир… пребывают всю зиму»278. Это порождало продолжительные скопления людей, вьючных животных, саней, в которые запрягали и собак и северных оленей, кроме тех случаев, когда поднимался ветер; тогда ставили парус, и животные шли за «кораблем», который двигался сам собой. Эти города-этапы с их лавками были местом сборищ и развлечений. Толпа постоянных покупателей «на тобольском рынке столь густа, что через нее проталкиваешься с трудом»279. В Иркутске было множество кабаков, где люди пили ночи напролет.

Собрание русских и китайских купцов у городничего Кяхты, города, где происходили русско-китайские ярмарки. Из книги Рехберга (Rechberg Ch., de. Peuples de la Russie.Paris — Petersbourg, 1812, t. I). Фото Национальной библиотеки.

Города и ярмарки Сибири оживляла, таким образом, двоякая сеть обменов: сеть крупной торговли — русские и европейские товары в обмен на товары из Китая и даже из Индии и Персии; сеть обмена местных продуктов (прежде всего пушнины) на продовольствие, необходимое всем поселениям, затерявшимся в сибирской беспредельности и нуждавшимся в мясе, рыбе и драгоценнейшей водке, которая крайне быстро покорила Северную Азию — без нее кто бы вынес ссылку? Естественно, чем больше удаляешься на восток или на север, тем шире раскрывался веер цен. В Илимске, далеко за Иркутском, главном городе одноименной сибирской провинции, происходила своего рода ярмарка, где обменивалась пушнина на некоторые продовольственные припасы с Запада. На обмене таких припасов купец в 1770 г. наживал 200 % прибыли и удваивал эту прибыль, перепродавая меха в Китае. На месте фунт «ружейного пороха» стоил три рубля, фунт табака — полтора рубля, десять фунтов сливочного масла — шесть рублей, бочонок водки в 18 пинт*EN — пятьдесят рублей, сорок фунтов муки — пять рублей. Зато соболья шкурка стоила всего один рубль, черно-бурая лиса — три рубля, медвежья шкура — полтинник, полсотни шкурок дымчатой северной белки — один рубль, сотня кроличьих белых шкурок — один рубль, двадцать четыре горностаевых шкурки — один рубль, и остальное соответственно. Как было не разбогатеть при таких-то тарифах280? На китайской границе «бобер ценится при обмене в 80—100 рублей»281.

План города Астрахани в 1754 г. Atlas maritime, III, 1764. Национальная библиотека (Ge. FF 4965). Фото Национальной библиотеки.

Но какой купец отважился бы без такой денежной приманки отправиться в эти адские края, с их бездорожьем, где приходилось опасаться диких зверей и в неменьшей степени— грабителей, где лошади дохли от работы, где последние морозы стояли еще в июне, а новые — уже в августе 282, где деревянные сани легко ломались и люди, в случае сильного снегопада, не могли избежать смертельной опасности быть погребенными под снегом? Просто отклониться от тропы, укатанной возами, означало погрузиться в рыхлый снег, в котором лошади утопали по шею. И чтобы еще осложнить все это, начиная с 30-х годов XVIII в. пушнина Северной Америки составила конкуренцию «мягкому золоту» Сибири, где завершился, по крайней мере — захирел, некий «цикл». Именно тогда начинается горнопромышленный цикл и строятся плотины, водобойные колеса, паровые молоты, металлургические заводы и печи. Но в распоряжении той несовершенной Америки, какой была Северная Азия, не было ни негров, ни индейцев. И решит проблему именно русская и сибирская рабочая сила, по правде более подневольная, нежели добровольная. В течение первых пятидесяти лет XIX в. разгорелась странная, фантастическая золотая лихорадка. Вот ее навязчивые образы: исступленные поиски золотоносных россыпей вдоль рек, бесконечные переходы по болотистой тайге; набор рабочих среди ссыльных и крестьян на четыре месяца летних работ. Этих рабочих содержали под надзором в лагерях, и едва только они освобождались, как тотчас тратили все свои деньги на спиртное; и тогда у них не было иного выхода, как после трудной зимовки снова встретиться с вербовщиками, чтобы получить от них задатки и необходимое продовольствие для долгого обратного пути к месторождению283.

Недостаточность и слабости

В русской экспансии все было непрочным и неопределенным. Подвиг поразителен, но окружен хрупкими звеньями. Слабости русского мира-экономики поддаются измерению на севере и на западе в противостоянии странам Запада (это само собой разумеется), но также и на юге (от Балкан и Черного моря вплоть до Тихого океана) перед лицом двойного присутствия мусульманского и китайского миров.

Китай под управлением маньчжур проявил себя миром политически могущественным, агрессивным и склонным к завоеваниям. Нерчинский договор 1689 г. в действительности означал блокирование русской экспансии в бассейне Амура. Затем русско-китайские отношения откровенно испортились, и в январе 1722 г. русские купцы были выставлены из Пекина. Положение восстановится с заключением двойного Кяхтинского договора (20 августа и 21 октября 1727 г.), определившего монголо-сибирскую границу и учредившего южнее Иркутска, на самой границе, русско-китайскую ярмарку, которая поглотит основную долю обменов, несмотря на сохранение на некоторое время нескольких казенных караванов284, приходивших в Пекин. Такое развитие было к выгоде Китая, который таким способом отбросил русских купцов далеко от своей столицы, за пределы Монголии, и который умножил свои требования. Китайское золото в пластинах или в слитках впредь обменивалось почти исключительно на белый металл. А в 1755 г. русские участники каравана были арестованы и повешены в Пекине285. Конечно, Кяхтинская ярмарка будет еще знать хорошие дни, но проникновение русских в китайскую сферу было остановлено.

Иным было положение по отношению к миру ислама, который был расчленен и ослаблен политическими разделами: Турецкой империи, Персии, империи Великого Могола. Не существовало сплошного политического фронта от Дуная до Туркестана. Зато торговые сети там были старинными, прочными, их было почти невозможно обойти или преградить им путь. Признаком русской слабости было то, что купцы из Индии, из Ирана и с Балкан наводняли — я не нахожу другого слова! — русское пространство. Индусы-купцы находились в Астрахани и в Москве, армяне — в Москве и в Архангельске. И если эти последние начиная с 1710 г. получали царские привилегии, если царская власть в 1732 г. согласилась облегчить англичанам торговлю с Персией через Казань, то это потому, что русские терпели на Каспийском море неудачу за неудачей286. На этом направлении связи бывали успешны лишь тогда, когда опирались на местные общины важнейших городов — перевалочных пунктов, начиная с Астрахани, имевшей татарское предместье, армянский квартал, индийскую колонию и так называемый «иноземный» караван-сарай, в котором проживали, например, в 1652 г. двое отцов-иезуитов, желавших совершить путешествие в Китай. Точно так же в связях с Черным морем и с турецкими рынками на Балканах, включая и Стамбул, властвовали турецкие (зачастую греческого происхождения) купцы наряду с несколькими рагузинскими купцами.

Во всяком случае, именно рагузинца — Савву Лукича (Владиславича) Рагузинского, родившегося в Боснии, воспитанного и обученного в Венеции, приехавшего в Россию в 1703 г., — будет использовать Петр Великий в своих сношениях с Балканами, и ему поручит он впоследствии организовать далекую торговлю Сибири287. И разве же не было в Сибири греков — скупщиков пушнины и предпринимателей-горнопромышленников на Алтае? 20 января 1734 г., когда открывалась Ирбитская ярмарка и дороги к ней были «заполнены лошадьми, людьми и санями, — отмечал один путешественник, — я видел там греков, бухарцев, татар всех видов… У греков были главным образом иноземные товары, закупленные в Архангельске, такие, как французские вино и водка»288.

Иностранное превосходство еще более ясно в направлении Европы — превосходство к выгоде купцов ганзейских, шведских, польских, английских и голландских. В XVIII в. голландцы, мало-помалу сдававшие позиции, плохо обслуживаемые своими местными корреспондентами, терпели банкротство один за другим, и первенство оказалось за англичанами: в торговых делах в конце столетия они будут разговаривать как хозяева. В Москве, а потом в Санкт-Петербурге московские купцы редко уравновешивали купцов иностранных. Разве не любопытно, что к 30-м годам XVIII в. самый богатый в Сибири купец, который бывал в Пекине в качестве агента московских караванов, а позднее будет вице-губернатором в Иркутске, а именно Лоренц Ланг, был, вероятно, датчанином289? Точно так же, когда наметится после 1784 г. непосредственная русская торговля на черноморском направлении, она будет осуществляться венецианцами, рагузинцами, марсельцами — опять-таки иностранцами. И не будем говорить об авантюристах, «пройдохах» и «бродягах», которые еще до Петра Великого играли такую роль в русских делах. Еще в апреле 1785 г. Семен Воронцов писал из Пизы своему брату Александру: «…все негодяи Италии, когда они больше не ведают, за что приняться, публично заявляют, что отправятся в Россию, дабы сколотить состояние» 290.

Напрашивается вывод: на своих окраинах русский гигант не утвердился прочно. Его внешние обмены — с Пекином, Стамбулом, Исфаханом, Лейпцигом, Львовом, Любеком, Амстердамом — были объектом нескончаемых манипуляций со стороны других. И только на пространстве внутренних рынков, на громадных ярмарках, усеивавших территорию, русский купец брал реванш, используя в свою очередь европейские товары, ввезенные в Санкт-Петербург или в Архангельск, как торговую монету вплоть до Иркутска и далее за ним.

Цена европейского вторжения

Военные победы Петра Великого и его насильственные реформы, как утверждают «вывели Россию из изоляции, в которой она жила до того» 291. Нельзя сказать, что формула эта целиком ошибочна или целиком справедлива. Разве не склонялась громадная Московия в сторону Европы до Петра Великого? Основание Санкт-Петербурга, к выгоде которого произошел перенос центра русской экономики, оно, конечно, открыло окно или дверь на Балтику и в Европу, но ежели через эту дверь Россия получила лучший выход из дома, то и Европа в свою очередь стала легче проникать в русский дом. И, расширив, свое участие в обменах, она завоевывает русский рынок, обустраивает его к своей выгоде, ориентирует то, что можно было в нем ориентировать.

Неизменно положительный баланс российской торговли (1742–1785 гг.)

По данным документа из ЦГАДА в Москве (фонд Воронцова, 602—1—59), который приводит баланс российской торговли, как сухопутной, так и морской. Два кратких ухудшения баланса — в 1772 и 1782 гг., — несомненно, следствие расходов на вооружения.

Еще раз были введены в игру все средства, какие использует Европа для обеспечения своего продвижения, прежде всего гибкость кредита — закупки авансом — и ударная сила наличных денег. Один консул на французской службе в Эльсиноре заметил (9 сентября 1748 г.) по поводу датских проливов: «Здесь проходят значительные суммы серебра в испанских восьмерных монетах на всех почти английских кораблях, направляющихся в Петербург» 292. Дело в том, что баланс, оцениваемый в Санкт-Петербурге, в Риге или позднее в Одессе (основанной в 1794 г.), всегда был положительным для России. Исключения — в те моменты, когда русское правительство втягивалось или станет втягиваться во внешние операции большого размаха, — подтверждали правило. Лучшим средством продвинуть торговлю в слаборазвитых странах был ввоз драгоценного металла: в России европейские купцы соглашались на такое же «денежное кровотечение», как в гаванях Леванта или в Индии. И с теми же результатами: прогрессировавшее доминирование на русском рынке в такой системе, где истинные прибыли получали по возвращении, при перераспределении и новом обороте товаров, на Западе. Сверх того, посредством игры вексельного курса в Амстердаме, а впоследствии в Лондоне293 Россию будут порой обманывать.

Таким образом, Россия привыкала к готовым изделиями Европы, к ее предметам роскоши. Поздно вступив в игру, она из нее не так скоро выйдет. Ее господа будут думать, что эволюция, совершающаяся у них на глазах, их дело, и станут благоприятствовать ей, помогать проникновению в свой дом в качестве новой структуры. Они будут видеть в ней свою выгоду и даже выгоду для России, обращаемой к Просвещению. Однако не приходилось ли за это платить довольно тяжкую цену? Именно это полагает памятная записка, написанная 19 декабря 1765 г., несомненно, неким русским врачом, — документ на свой лад почти что революционный, во всяком случае шедший против течения. Разве она не требует закрытия, или почти закрытия, России для иноземного вторжения? Лучше было бы, предлагает автор, воспроизвести поведение Индии и Китая, по крайней мере такое, каким он его себе представлял: «Сии нации ведут громадную торговлю с португальцами, англичанами, французами, [каковые] там закупают все их изделия и много сырья. Но ни индийцы, ни китайцы не покупают ни малейших товаров Европы, ежели это не часы, не скобяной товар и кое-какое оружие». Так что европейцы вынуждены покупать за серебро, по «методе, коей сии нации следовали с того времени, как они известны в истории»294. По мнению нашего автора, России следовало бы вернуться к простоте времен Петра Великого; увы, с тех пор дворянство приохотилось к роскоши, которая «продолжалась в течение сорока лет», все возрастая. Особо опасаться среди всех прочих надлежит французских кораблей, немногочисленных конечно, но «груз [одного из них], поелику состоит он из всяческих предметов роскоши», обычно равен по ценности десяти — пятнадцати кораблям других наций. Ежели такой роскоши суждено продолжаться, она станет причиной «разорения землепашества и едва ли не заводов и мануфактур Империи».