Чтение онлайн

– Вы в этом уверены, Гиля Израилевич?

– Да, уверен.

– Хотите поговорить по телефону с Евой?

– Да. Я ей скажу, чтобы она давала показания.

– Только это.

Мы долго не можем начать разговор от волнения. Наконец я заставляю свой голос подчиниться. Говорю, как мне кажется, спокойно, твердо, уверенно:

– Слушай, Ева, твой отказ давать показания не имеет никакого смысла. Ты можешь смело рассказать все, что ты знаешь, и с тебя будут сняты всякие подозрения. Ева, дай показания, ты никого не подведешь – следствие знает гораздо больше, чем ты.

Ева с трудом дослушала меня, и тут же я услышал ее ответную скороговорку:

– Я ничего не знаю. И ты ничего не знаешь. Зачем ты наговариваешь на себя? Ты ничего не делал. Ты ни в чем не вино…

Удар по рычагу с той стороны прервал разговор. Видимо, она говорила из одного из соседних кабинетов, и ее следователь нашел, что дальнейший разговор не имеет смысла.

Я возвращался в камеру и думал, насколько арестованные и неарестованные живут в разных измерениях, и насколько трудно им понять друг друга, даже если они муж и жена.

* * *

Следствие закончено. Следователи спешат. На 15 декабря назначен процесс "самолетчиков", на 23 декабря назначен наш процесс, которому кто-то приклеил эпитет "околосамолетный". Судебное заседание будет закрытым. Нам предложено нанять адвокатов. Я отказываюсь, чтобы сохранить Еве деньги. Ценность адвоката в советском политическом процессе мне предельно ясна.

Но не тут-то было. Кто сказал, что советский суд не самый гуманный?… Как? Оставить советского гражданина без защиты? Нет, это вам не в Америке. Мне вежливо разъясняют, что я не имею права отказываться от защиты, даже если я сам юрист. Ибо по одной из инкриминируемых мне статей обвинения санкцией является высшая мера наказания – расстрел. Но если у меня нет денег, мне могут пойти навстречу и выделить адвоката за государственный счет.

Черт с вами, давайте. Еве хотя бы не придется влезать в долги.

И вот у меня уже встреча с адвокатом в кабинете следователя. Мы говорим наедине, но каждому из нас ясно, что мы не одни. Адвокат – приятный еврей, усталый и слегка дрожащий. Политического он защищает первый раз, но правила игры ему ясны. Сколько можно, он старается помочь мне и даже однажды приносит мне бутерброд с колбасой от Евы, но свои возможности понимает. Мы договариваемся с ним, что он может защищать меня как ему угодно, но только не ценой поношения того, что мне дорого. И действительно, на процессе он строго выполнит этот пункт нашего соглашения. Он ни разу не оболжет и не клюнет ни сионизм, ни Израиль, ограничившись заявлением, что не может разделить политические взгляды своего подзащитного. Мой адвокат, как мне кажется, был самым порядочным из всех адвокатов нашего процесса, конечно, в пределах возможного в советском суде.

А тем временем для нас началась самая интересная часть программы. Пока следователи засели за составление обвинительного заключения и за подготовку к генеральной рубке голов на двух процессах, назначенных на вторую половину декабря, нам было разрешено ознакомиться с материалами дела. А их было много – 42 тома, каждый вличиной с Библию, да еще с приложениями.

В эти 42 тома были включены не только наши показания, показания или отказы от показаний сотен свидетелей, экспертов в области техники, графологии, оружия, но и многие материалы из готовящегося процесса самолетчиков. Здесь я впервые узнал, кого же арестовали в аэропорту "Смольное" 15 июня 1970 года, и увидел рядом с семьей Залмансонов, Эдиком Кузнецовым и Марком Дымшицем совершенно незнакомые мне фамилии. Только две из них не были еврейскими: Федоров и Мурженко. "Еврейские уши" торчали в каждой строчке. Не хватало лишь издевательски-саркастической строки Гарика:

Каждое утро теперь я уходил из камеры и возвращался вечером. Но теперь уже не на допрос – на чтение материалов. Конечно, я мог бы, пролистав несколько страничек, расписаться, что я воспользовался своим правом по ст. 206 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР и ознакомился с материалами дела. Дежурный следователь с радостью заштриховал бы сорок две клеточки напротив моей фамилии красным карандашом, и я мог бы лежать на своей койке в камере, ожидая процесса. Но я так не сделал. Я обстоятельно читал том за томом, игнорируя требования читать быстрее и просьбы пропускать то, что не так интересно. Однако, расписываясь в графике, я убеждался, что обстоятельный Лассаль Каминский читает еще медленнее, не пропуская ничего.

И вот перед моими глазами открылась панорама деятельности нашей организации. В текучке каждодневной беготни и толкотни нам некогда было присесть и посмотреть окрест себя. Сейчас мы, наконец, "присели". И, листая тысячи страниц текста, читая десятки актов об изъятии и конфискации печатных машинок, сотен названий Там и Самиздата, я мог с гордостью осознать, что мы неплохо поработали за эти неполные четыре года. Даже Соломоновский "Катер" получил высшую оценку эксперта по множительной технике и был определен как законченный монтажом и готовый к печатанию копий [9] .

Протоколы допросов… Сотни знакомых и незнакомых фамилий. Чертовски интересно, "кто есть кто" наедине со следователем, когда на него обрушивается вся мощь заранее продуманного психологического давления.

Кто сколько стоит…

Первые два тома перелистываю, почти не читая – свои показания я более или менее помню. Хотя кое-где задерживаюсь. Вот, например, история одного письма из Израиля, которое я долго ждал, но так и не дождался. Это письмо было заказным, поэтому на почте в свое время мне объяснили, как оно пропало, к величайшему сожалению заведующего почтовым отделением, конечно. Почтальон, оказывается, приближался к моему дому, неся в руках пачку писем. В это время поднялся страшный ветер, вырвал у него пачку писем из рук и разбросал их по пустырю. Ну точно все, как с буханками хлеба у легендарной вдовы Шуламит во время Первого храма. Бедный почтальон бросился их искать и нашел все, кроме одного – моего. Однако по известному закону Ломоносова-Лавуазье ничего в мире просто так не пропадает.

И сейчас, читая материалы дела, я мог убедиться, что этот физический закон распространяется и на деятельность КГБ. К одному из томов было подшито и это, вырванное из рук почтальона, письмо. Но на стол следователя принес письмо не ветер. К письму была приобщена уж слишком безграмотно написанная записка советского гражданина-патриота, который якобы случайно нашел это письмо на пустыре и переслал в КГБ.

Листочки… Листики… Листы… Вот копия телеграммы солидарности с родителями израильских детишек из мошава "Авивим", которую мы дали с Центрального Почтамта в Ленинграде в тот знаменательный день 26 мая. А вот… как интересно… И это даже обо мне. Вырезка из парижской "Геральд Трибюн". В ней сообщается, что у одного из членов подпольной еврейской организации, раскрытой в Ленинграде, офицера полиции, при обыске на дому изъяты боеприпасы. Ага, значит нашли те самые патроны к мелкокалиберному пистолету, который я стащил во время сборов и забыл вынуть из них пули, да и вообще забыл о них. "Геральд Трибюн"… Это же, кажется, очень популярная газета, выходящая во Франции по-английски. Так потихонечку можно стать и знаменитым [10] …

Листочки… листики… листы. Идут показания членов Комитета. Теперь я вижу, какой поистине зверский прием психологического давления применен против них, чтобы заставить их обалдеть от страха и возненавидеть меня. Всем им, выступившим в конце концов против операции "Свадьба", так же, как мне и Мише Коренблиту, предъявлено обвинение по статье 64-а УК РСФСР – измена Родине. С санкцией – расстрел. И только в самом конце следствия это обвинение с них снято. Оставлена антисоветская пропаганда и агитация, организационная антисоветская деятельность и у некоторых, как и у меня, заранее не обещанное укрывательство похищенного. Можно представить, что пришлось пережить ребятам…

Листочки… листики… листы… Пошли свидетели. Таких пространных и гадких показаний, как у Отари Кожуашвили почти нет. Большинство ничего "не знают" или "не помнят". Наши жены помнят только то, что мы были замечательными мужьями и отцами и ничем предосудительным не занимались. Матери, братья, отцы, сестры – примерно то же самое.

Ага, последний протокол Евы… Уже после того телефонного разговора со мной. Теперь мне стала ясна одна из причин, почему Ева отказывалась говорить. Оказывается, она знала то, чего не знал я, ибо мы не успели с ней уже увидеться в день ареста, а именно – о телефонном разговоре рано утром 15 июня, когда Марк Дымшиц предупредил через нее Мишу Коренблита, что через три часа он пойдет к "врачу". Ева не хотела давать показания, которые могли быть использованы против Миши Коренблита.