Чтение онлайн

Я вставила в глаз камеру-линзу, накинула на плечи скрипучий кожаный жакет (в карманах позвякивала пара ключей, несколько смятых банкнот и мелочь), взяла коробку с голубем и тараканами, хрупкий цилиндрик с сывороткой и спросила в пустоту:

– Ну, Энштейн очкастый, что дальше?..

Бодрый голос Петьки произнес:

– Вперед, муза! Поосторожней там. Кстати, после введения сыворотки тебя ожидает сюрприз!

Бесшумно поднялась до сих пор незаметная дверь в стене напротив, открылся проход… но куда?

Казалось, что из моего бокса в соседнее помещение совсем не поступал свет. Там чернела абсолютная темнота, но в то же время было отчетливо заметно, как внутри колышется нечто непонятное, то ли тонкая вуаль, то ли странный дым. Необычная, ватная тишина тягуче полилась оттуда, волосы на коже поднялись дыбом. Стало жутковато.

– Ну и спецэффекты у вас… Дешевка бульварная… – чтобы не показаться трусихой, буркнула я и, зажмурившись, шагнула вперед.

* * *

Декабрь 1920 года, Москва.

Не произошло ничего, вообще ничего. Меня полностью окутала ватная тишина и внезапно выплюнула, как будто толкнув в спину. Я не удержала равновесия в своем новом, таком высоком, теле, полетела вперед и упала. Распластавшись на полу, больно обо что-то ударилась.

Заболела коленка, но схватилась я за голову: вот ведь дура!.. Только сейчас поняла, что эти московские умники водили меня за нос! Скажите пожалуйста, для чего человеку менять свою внешность, если он (в смысле я) находится в виртуальном мире, по сути, в игре? Если мое сознание помещается в программу, то я могу выглядеть в ней как любое существо – хоть драконом, хоть табуреткой. И для этого вовсе не надо изменять свою ДНК и мутировать в кого-то. Но одна не особо умная особа сделала это, да еще согласилась участвовать в крайне сомнительном мероприятии и отправиться непонятно куда. Кстати, куда?..

Пришлось открыть глаза: ватной темноты вокруг не было, как и не было входа в мой бокс. Я валялась на полу небольшой, тускло освещенной каморки, набитой вениками, лопатами и ведрами, которые с грохотом разлетелись в стороны, когда я выпала на них из своей комнаты. Высоко под потолком серело приоткрытое зарешеченное оконце, оттуда нещадно тянуло холодным воздухом. Показалось даже, что промелькнуло несколько снежинок, что было вполне оправданно – меня направили в декабрь тысяча девятьсот двадцатого года.

Мои умные тараканы быстро разбежались, а голубь, вспорхнув к окну, протиснулся между прутьями решетки и преспокойно улетел. Вот гады, бесчувственные боты, бросили меня тут одну, непонятно где и непонятно когда.

Плюнув с досады, я выдохнула, решительно открыла тяжелую дверь и не сразу поняла, как отнестись к тому, что вижу.

Стены длинного, тускло освещенного коридора были увешаны красными полотнищами со странными рекламными слоганами. Покатый потолок и узкое окно-бойница напоминали какое-то средневековье. Вдоль стен стояли грубо сколоченные деревянные лавки, ряды металлических дверей были окрашены угрюмой серой краской.

Столь же угрюмыми оказались и люди, сидевшие на этих самых лавках. Их странная одежда откликнулась в моей новой памяти колоритными определениями «ватники», «телогрейки» и «валенки». В руках товарищи держали бумаги, у некоторых из аборигенов был весьма расстроенный вид. Бедолагам не чему было радоваться, потому как место оказалось крайне негостеприимным. В такое насквозь официальное учреждение ребята не по собственному желанию приехали, их явно сюда вызвали. В голове выпрыгнула справочка, что я нахожусь на улице Кузнецкий Мост двадцать два. Это та самая Лубянка, о которой говорят, что здание настолько большое, что с него Калыму да Камчатку видно.

Поговаривают, что в лубянских застенках есть и камеры (не камеры наблюдения, а камеры заключения) и даже настоящие пыточные. Те, в которых каленым железом выпытывают признания. Мне отчего-то резко захотелось отсюда убраться. Да и по заданию нужно сматывать удочки и побыстрее валить на Тверскую…

– Галина Артуровна. Товарищ Бениславская…

Из-за спины Галю уже давно и настойчиво звали, а я, зевая по сторонам и разглядывая достопримечательности, не реагировала. Глотнув неведомо откуда взявшийся комок в горле, я обернулась. Но никто не собирался тут же заламывать мне руки и тащить в подвалы – скромной персоной Гали интересовался всего лишь прыщавый переросток в «буденовке» и брюках «галифе» (о, мой словарь неумолимо растет!).

– Галина Артуровна… вас того… Сам зовет… Вы эт самое… поспешили бы… Сами ж знаете, как бывает, когда не вовремя… – блеющее чудо смотрело на меня обожающими глазами и явно не знало, куда от волнения деть руки.

Здесь два варианта: либо Галя настолько серьезная шишка, что на нее без дрожи не взглянуть (что вряд ли), либо это трясущееся недоразумение – ее воздыхатель. Такая версия не лучше, поскольку может помешать моей миссии.

Я сурово сдвинула брови, глянула на туземца:

– Сам, говоришь, зовет? И давно?..

– Ну, Галина Артуровна! Что же вы, в самом-то деле?!

– Как там тебя… Ладно уж, пошли. Веди меня, мой Вергилий…

Но шутка с Вергилием снова не зашла – парнишка классику явно не читал. Пришлось шепнуть компьютеру: «Карта!». Перед моим взглядом послушно развернулся план помещения. Кабинет начальника был помечен красным крестиком, будто на карте сокровищ. То еще сокровище – очередной начальник! Вот только компьютер фамилии и имени местного босса не указал. Да ладно, босс, он и в Африке босс, а как его там зовут, Гронский или Пупкин какой, не важно. В конце концов, для чего-то же существуют бейжди и золотые таблички над дверью?..

Местный шеф оказался не столь важным, как мой, и таблички с ФИО не имел. Ни золотой, ни вообще какой-нибудь. А фразы наподобие: «Что-то я позабыла, как нынче нашего босса величают?» вряд ли помогут Гале в ее дальнейшей карьере. К начальнику вообще можно не обращаться, если, конечно, не за надбавкой к зарплате идешь. Ему лучше лишний раз глаза не мозолить. Ведь всем известно, что если шефу что-то нужно, он выгрызет это из подчиненного, даже если тот не при делах.

Оставив за дверью безымянного Вергилия, я нахально пнула помеченную крестом дверь и оказалась в кабинете своего нового босса. Комната была неинтересной и скучной, кроме одного угла. Там, на отдельном столе, будто в музее, красовался сияющий новый Ундервуд. По виду, к нему еще никто не прикасался. Возможно, печатная машина была действительно новой и единственным человеком, кто умел ей пользоваться в этом суровом здании, была я. Руки зачесались вставить лист бумаги, щелкнуть кареткой, и нажать, наконец, тяжело поддающуюся клавишу. Хоть одну… Но я сюда не за этим пришла.

Под портретом Дзержинского сидел солидный дядечка с пузцом, лысиной и очками без дужек. О, «пенсне», новое слово! Он оторвался от бумаг, глянул на меня поверх стеклышек и бросил на стол бумажный пакет.

– Где ты шляешься, Бениславская? Сколько можно ждать? Бери бумаги и беги быстрей. Опоздаешь! Экипаж внизу.

– Куда?.. – тупо моргнула я. Заглянула в пакет, там были какие-то газеты.

Дядечка устало протер пенсне, водрузил его обратно на нос. Медовым голосом, от которого у меня подогнулись колени, промурлыкал: