Чтение онлайн

– Везите меня на Тверскую тридцать восемь, в «Стойло Пегаса».

– А-а, – с видом знатока протянул извозчик. – Отчего ж я сразу не смекнул, куды вас везти? Там вы все такие.

– Какие?

– Малохольные. Деньги-то есть, убогая?

Я выгребла из кармана все, что в нем было, сунула в рукавицу таксисту. Тот со вздохом отсчитал какую-то мелочь, остальное протянул обратно.

– Эх, барышня-барышня, ты, ясно, блаженная, но того, поостереглася бы…

Чего я должна была остеречься, он не уточнил, но до адреса довез быстро. Даже слишком быстро, я еще не успела накататься.

Со вздохом проводив взглядом своего таксиста и его несравненного коня, я направилась к кафе. У входа притопывал на морозе внушительный крендель с бакенбардами. Его плечи были едва на шире тех дверей, открывать которые он был приставлен. Вышибала и швейцар в одном лице – весьма экономично и похвально со стороны владельцев этого клуба. Хотя, это было так странно – видеть на подобной должности не бота, а человека.

На стеклянной двери была наклеена написанная вручную, почти нечитаемая афиша с обилием фамилий и восклицательных знаков. Всю ее я просматривать не стала, потому как поняла, что не на шутку замерзла. Все же только сегодняшним утром я была в жарком июне, и уже через пару часов мерзну в декабре. И ботинки у Гали были осенние, в них попал снег и сверху и снизу, с протертой подошвы. К тому же, я почувствовала, что совсем не мешало бы навестить такую достопримечательность, как местную дамскую комнату (пардон, но все естественно).

…Через некоторое время я сидела в баре и, глядя невидящими глазами на бармена, пыталась прийти в себя от увиденного. Когда Санчо говорил об этом времени, он упоминал пятый самостоятельный уровень быта. Что подразумевалось под этим определением, я как-то не додумалась спросить, а стоило. Да уж, бедные люди начала двадцатого века! Как можно жить в подобных антисанитарных условиях?.. Нервно хихикнула: бывало, с отцом я выезжала на природу и поэтому знаю, что означает выражение «туалет за первым кустиком». Здесь же, в центре Москвы, увидев банальную загаженную дырку в полу, я оторопела. Отсутствие санитайзера меня подкосило еще больше, показалось, что вымыть руки в ледяном «умывальнике» практически невозможно. После обнимашек с лошадью бактерии точно остались. Представляю, каково было бы на моем месте изнеженному Петьке! Однозначно – стресс и неделя на атридепрессантах.

– Вам как обычно? – голос за барной стойкой вывел меня из оцепенения.

Я кивнула. Не глядя, отхлебнула глоток и поперхнулась: рот обожгло так, что на глазах выступили слезы. Я закашлялась, со всех сторон послышались смешки.

– Что это?.. – прохрипела я. – Боже, воды, дайте воды! Что за отравы вы налили, отродье Екатерины Медичи?!

– Это водка. Я спросил: «Как обычно?», вы согласились. Обычно вы пьете именно эту, как вы верно выразились, отраву. И, между прочим, зря огрызаетесь – я чист, у меня пролетарское происхождение.

Бармен с каменным лицом налил воды, я с трудом погасила пожар во рту. Блеск, друзья – я выпила водки. Куда катится мир?.. Кранты моему ЗОЖу. Дожив до своего возраста, я как-то не удосужилась хоть раз попробовать столь крепкие напитки – в наше время люди слишком пекутся о своем здоровье. Или, может быть, просто не хотят терпеть жар и горечь во рту и потому используют релакс-леденцы с эффектом эйфории. Правда, моего папашу частенько можно застать на даче у камина с бокалом крепкого виски, но он всегда сидит и, глядя на огонь, лишь держит этот бокал в руке. Чтобы папка пил свой виски – такого я еще не видела. Но, как я уже говорила, мой отец особенный, ни на кого не похожий.

Я немного испугалась, что, упитая с непривычки, по дурости пропущу все задание, просплю или проикаю с дурацким видом. Насколько мне помнится, чтобы не напиться, нужно хорошо поесть. Тут же, за барной стойкой, я заказала комлексный обед и попросила бармена рассказать, что тут у них к чему.

Каменное лицо с пролетарским прошлым не изменило своего выражения и поведало историю необычного заведения, в котором Варвара Николаевна Энова пошла по наклонной. История оказалась печальной и, разумеется, про любовь.

До революции это кафе принадлежало одной богатой польской даме, которая, уподобясь древним римлянкам, предпочитала хлеба и зрелищ. Если проще – обожала не только «вкусно покушать», но и «занимательно посмотреть». Интересовали эту даму не серьезные опера или балет, а представления попроще – простой цирк. Хотя, вопрос спорный – проще ли это?.. Идея совмещения еды и зрелищ долго терзала несчастную полячку.

Ее заворожил модный дуэт комиков-циркачей Бима и Бома. Дамочка не знала, в кого влюбилась больше: в эксцентричного Бима с его комическими монологами и потрясающей актерской игрой, или в очаровательного Бома – яркого итальянца, заставляющего звучать, словно музыкальный инструмент, любой предмет – от метлы до набора горшков. Но однажды (как без этого «однажды» рассказывать сказки?) прекрасный итальянец решил поиграть в Веверлея и пошел искупаться. Эту печальную историю многие знают – стройные белые ноги долго торчали из пруда…

В общем, бедолага утонул, случайно и скропостижно. Так легендарный дуэт распался, Бим остался один, а прекрасная полячка определилась, кому принадлежат ее сердце и кошелек и как, наконец, осуществить свою мечту. Она нашла Биму нового Бома, сделала ребятам рекламу и отдала на растерзание свое кафе. Сюда потянулась публика, место стало модным среди богемной молодежи. Здесь пили, ели, смотрели комиков, слушали стихи и музыку.

Но безоблачному счастью полячки помешала очередная неурядица: в России приключилась революция. Пришедшие к власти парни в кожаных пиджаках и кепочках не очень благоволили к интеллигентам и богатеньким дамочкам. Всех буржуев они попросту гнали, кого метлой, кого лопатой. Мадам поспешила свернуть бизнес и вывезла Бима с Бомом в Польшу, где до сих пор вполне успешно ведет их дела. А кафе, оставшись без хозяина, было передано «Ассоциации вольнодумцев», одним из организаторов которой оказался великий русский поэт Сергей Есенин.

Вполне возможно, эта история была немного иной, но, сидя за барной стойкой и бодро орудуя ложкой, я не особо вслушивалась: мой ужин оказался невозможно, просто нереально вкусным! Такой борщ на косточке, да с густой сметаной и черным зерновым хлебушком не удавался даже моему папке, а тот славится своим борщом.

Сытая до отвала, я рассчиталась. С наслаждением попивая какао и облокотясь к барной стойке спиной, оглядела, наконец, «Стойло». Лампы здесь были тусклыми, небольшая сцена освещалась подвижными прожекторами. Ярко-синие стены украшались то ли лозунгами, то ли отрывками стихов. Между двух больших зеркал был неумело, но все же узнаваемо, намалеван портрет Есенина с желтым пятном на голове. Видимо, художник так изобразил блондинистые волосы. Я хмыкнула – в подобном искусстве я не знаток, а критикой, полагаю, должны заниматься специально обученные люди. Поэтому о живописности этого произведения искусства промолчу.

Все столики были заняты, кое-кто из зрителей сидел на приставных табуретах, внимание народа было направлено на сцену. Кстати, мне и самой давно стоило поглядеть именно туда, а не выслушивать старые истории про клоунов, да не лопать суп в три щеки.

– …Молчите! – вдруг заорал стоящий на сцене темноволосый молодой человек. От неожиданности я подпрыгнула, зал притих. Человек презрительно оглядел всех и продожил:

– Коленом, коленом

Пружины

Ее живота. Глаза – тук! Так!

В багет, в потолок, о стены…

…Чушь! А тело? Это?..

Это ведь – спущенных юбок лужи!!!

… Твои, Магдалина,

Глаза ведь

На коврах только выткать!

Магдалина, мы в городе – кровь, как из водопровода,

Совесть усовершенствованнее канализации!