Чтение онлайн

В двери постучали. Вошел джиор наместник, светясь вышивкой парадной одежды и царапинами по щекам.

— Там полон зал гостей, — угрюмо сообщил Тадео. — Можно я здесь спрячусь?

— Вот еще, — ответила Эрме, — я что, одна должна мучиться? Давай, вынимай меня из кресла — сама я что-то никак.

Она протянула ему правую руку, еще без перчатки, и Тадео пораженно уставился на ее пальцы.

— Эрме! Рука…

— Да, рука, — подтвердила Эрме. — Нет, я не знаю, что случилось. Не смотри так. Правда, не знаю…

Когда Тереза, скрипя зубами, размотала серый от пыли кокон, то Эрме приготовилась увидеть нечто неприятное, но увидела нечто необычное.

Ожогов не было. Посреди ладони привычно темнел старый шрам, но там где должны были россыпью красоваться волдыри, лишь блестели розоватые пятнышки новой кожи. Эрме долго таращилась на такое диво, но потом решила, что обдумает это на свежую голову. Не сейчас. Может быть, завтра.

— Идем, — решила она и все же попыталась подняться сама. Удалось — не иначе пилюли уже начали делать свою работу.

Они сошли в зал, и вечер покатился предписанным чередом.

Она произнесла все положенные заздравные речи, протанцевала с достаточным числом почтенных пожилых дворян и даже рискнула кое с кем из молодых, говорила о политике и погоде, даже что-то ела — правда, не слишком запомнила, что именно. Она улыбалась, но перед глазами все еще неотступно стояли красные обрывы и лицо Николо Барки с темной пеной, стекающей с губ.

Наконец, когда речи стали громче, юнцы развязнее, девицы улыбчивее, а музыканты, после поднесенного по традиции кубка с горячим гвоздичным вином, отерли пот и перешли с благопристойного анделя на быстрые фоскиры, Эрме переглянулась с Тадео и величественно встала, предоставив гостям вовсю развлекаться самостоятельно. Судя по всему, справлялись они отменно.

А здесь было так прохладно, так спокойно… даже урчание Вероники уже не раздражало.

— Не боишься головной боли? — предупредил Тадео, протягивая ей бокал.

— Мне все равно будет дурно, — отмахнулась Эрме. Пилюли — изобретение маэстро Руджери — могли, наверно, поднять мертвого: на два-три часа и с неизбежными мерзкими последствиями полного распада. Что за дикую смесь создал учитель, Эрме так и не распознала, а сам Руджери лишь посмеивался и обещал, что когда-нибудь отпишет ей секретный состав по завещанию. Тереза была права: она слишком злоупотребляет этим средством, но если завтра все равно будет несладко, то пусть уж сегодняшний вечер удастся.

— За что? — Она поднял свой бокал.

— Не знаю, какая разница. Просто за то, что ты здесь и я здесь.

Тадео выпил бокал залпом. Лицо его сделалось отрешенным. Эрме не раз видела его таким в детстве и в юности. Дядя Алессандро обычно презрительно говорил: «накатило на парня, сейчас раздавит».

Если его не растормошить, Тадео мог сидеть так долго-долго.

— О чем задумался, Тадди? — позвала она.

— Да так. Я все думаю о Николо Барке. О его жизни и его смерти.

— Возможно, у него разум помутился от одиночества, Тадди. Не знаю, честно говоря, для чего дед загнал его в такие дебри.

Эрме решила не говорить о своих ночных видениях и словах отшельника. Слишком все зыбко, слишком напоминает о безумии, а может, безумием и является — одним на пару с погибшим Николо. Может ли быть общим умопомрачение?

— Да, но я не о том, — Тадео покачал головой. — Понимаешь… вот он жил в одиночестве и безвестности и вот он умер. Кто о нем вспомнит, кто оплачет?

Ну, я-то его точно долго не забуду, подумала Эрме. Он мне, наверно, еще и в кошмаре приснится.

— И вот я думаю: я ведь такой же… уйди я — ничего не останется. Доживаешь до сорока лет и внезапно понимаешь, что никто особо не опечалится, если ты исчезнешь…

Эрме мороз продрал по коже.

— Не смей, — словно разъяренная кошка, прошипела она. — Даже думать от таком не смей! Никто… А я?! Да я с ума сойду!

— Ты это ты, — Тадео улыбнулся. — Ты — исключительный случай. Наверно, еще Лаура опечалится. Она чистая душа и готова скорбеть над всем этим несовершенным миром от блохастого бездомного щенка до бестолкового меня. И все. Ну, разве что Вероника, но говорят, куницы быстро дичают обратно. Итого три существа на весь огромный мир. Много это или мало?

Вероника продолжала расправу над куренком, не подозревая, что является предметом обсуждения.

— Еще Джез, — пробормотала Эрме. — И Фредо.

— Джез вряд ли, а Фредо еще мал. Ладно, — Тадео снова наполнил свой бокал. — Забудь. Мало ли что в голову лезет. Я же блаженный рыболов.

Он поднялся на ноги и нетвердой поступью прошелся вдоль бассейна. Остановился у статуи воина, перешел, взглянув на парня с ястребом, к девушке, несущей кувшин, затем к женщине со шрамом на щеке.

— Мне все время кажется, что у них у всех есть что-то общее, — пробормотал он. — Какая-то связь, но у меня мозгов недостает, понять, какая именно. Они не сами по себе — они вместе, понимаешь?

Честно говоря, сейчас Эме меньше всего желала обсуждать вопросы древнего искусства, но она была так рада, что Тадео оставил тяжелую тему, что с радостью поддержала бы любой разговор, включая сравнение достоинств опарыша, червя и личинки майского жука.

— Скорее они были изготовлены одним мастером, — ответила она. — Вместе.

— Должно быть уйму времени отняло, — заметил Тадео. — Годы. И все для того, чтобы оставить всю компанию здесь в толще скалы, в забвении и безвестности.

— Зато они уцелели. Сколько статуй отыскивают искалеченными, без носов, рук, а то и вовсе без голов. А эти — как живые! Нет, я просто должна найти кого-то, кто осмотрит здесь все…

— Только такого, чтоб держал язык за зубами. Ты обещала.

— Могу и вовсе без языка, — хмыкнула Эрме и, поймав укоризненный взор Тадео, торопливо добавила. — Я шучу, Тадди.

— О, эти твои циничные шуточки, — проворчал Тадео. — А ты заметила, какие занятные здесь глаза? Вот, смотри-ка!

Он отхлебнул из бокала и, нагнувшись, поднял стоявшую на постаменте лампаду. Красноватый свет упал на лицо мраморной женщины, и Эрме только сейчас уловила какой-то слабый отблеск в правой глазнице. Тадео поднес лампаду еще ближе, и теперь Эрме ясно различила в глубине глазницы крошечную инкрустацию — какой-то темный камушек. Раньше он был незаметен, поскольку правую половину лица скрывал полумрак, левая же глазница оказалась традиционно гладкой.

— Аррэ, — она запнулась на имени, — говорил, что в древности глаза рисовали прямо на мраморе. Но здесь нет следов краски. А остальные?

— У воина один зрачок слегка намечен, но камня нет. Может, вылетел. А вот у юноши и девицы оба глаза и впрямь были покрыты краской, но она, видимо, отслоилась — здесь же влажно. Следы остались, но едва различимые. А у этого паршивца, — он потрепал скрючившегося мальчишку по шее, — под веком точно что-то есть, но он так скорчился, что я не могу подлезть и рассмотреть, что именно. Как только вставляли…