Чтение онлайн

Так продолжалось всю школу. Я плавно перешёл с моим отцом-наставником к Розе Аветиковне в девятом классе. Я окончил школу с десятью «отлично» в аттестате, из которых одна, за родной язык и литературу, не была заслуженной. Папа, прости! Я тебя понимаю, твоя помощь была в стиле соцреализма. Я же свою леность преодолел только к 40 годам, уже в России. Преодолению себя и своих недостатков я обязан циклу по психотерапии под началом Михи Исаева и Валеры Хмелевского, а затем многолетней приверженностью к учению толтеков – Кастанеде, Марезу, Санчесу[8]. И моей ностальгии.

Отношение Розы Аветиковны ко мне имело некоторую нездоровую окраску. У меня была пара случаев диктантов и изложений, где я точно знал, что сделал ошибку в правописании, но получив свою работу после проверки с неизменной пятеркой, замечал там исправления, якобы сделанные мною (на правах помарки). Вот такая учительская «любовь»! Кстати, у нашего старшего сына, Алекса, в школе[9] была обратная ситуация: химичка Любовь Ивановна Миронова «исправляла» синей ручкой правильное решение на ошибочное и «обоснованно» занижала оценку. Такая вот учительская «нелюбовь»!

Раз уж глава о директоре школы разрослась на всё его семейство, пару слов скажу о его дочках. Старшая, Марине, ровесница моей сестры Аси, безуспешно попыталась поступать в мединститут в 70-м, когда Ася поступила в университет, также безуспешно попыталась в 72-м, в год моего поступления. Помню, тогда Ася спросила меня, если Марине поступит, буду ли я с ней дружить во время учёбы? Ситуация не сформировалась, Марине провалила экзамены в очередной раз. И я не был склонен проявлять искусственную дружбу по местечковому принципу. У меня с ней не было ничего общего, только здоровались при встрече.

Карине Минасян, как и её старшая сестра, рано вышла замуж и рано развелась. Несколько раз мы виделись после школы, когда собирались выпускниками. Помню, мы собрались у Толика Дзюбы дома, а Карине пришла с городским приблатненным парнем с погонялом [10]. Казо по этому поводу плевался и крыл матом. А Коля Яралян, этот непревзойдённый балабол, говорил о Карине: « , [11]», – и покачивал указательным пальцем, как маятником метронома, вправо и влево.

К чему эти отрывочные сведения о дочках Марклена Гарегиновича? К тому, что напрашиваются ассоциации: папа любодей – дочка мессалина. Это не закономерность, но бывает часто. E fructu arbor cognoscitur[12]. А может, бывает не чаще, чем у «приличных», но мы это скрываем, бережем реноме.

Я уже работал рентгенологом, как однажды Марклен Гарегинович зашёл ко мне, чтобы сделать снимок. А в конце, как-то смущенно проговорил шаблонную армянскую фразу, знакомую каждому врачу, мол, как отблагодарить тебя за услугу, Александр? Я не без пафоса, но с удовольствием ответил моему директору школы: «Марклен Гарегинович, вы научили нас грамоте, дали фундаментальное образование и подготовили к взрослой жизни. Это мы, ученики ваши, должны всю жизнь быть благодарны школе и нашим учителям». Тут Марклен Гарегинович с легкостью перешел на разговор двух взрослых мужчин и спросил, что я люблю пить. Я в ту пору предпочитал красное вино, что ему очень понравилось, и он обещал к осени красного домашнего вина. А я добавил, что хорошо бы распить это вино вместе. На том и расстались…

Галуст Нерсесович принадлежал к тем учителям старшего поколения, которые пользовались непререкаемым авторитетом среди школьных учителей, а, главное, среди учеников. Авторитет не возникает на пустом месте, его зарабатывают годами. Для учителя – это знание предмета со способностью доходчиво донести этот предмет до ученика, объяснить. Вторая составляющая – личностные качества учителя, объективность и последовательность, помощь отстающему за счёт дополнительного времени, требование с отличника максимальной отдачи и проявления данных от природы способностей. Третья составляющая, я думаю, это то, что было сказано устами учителя Мельникова в фильме «Доживём до понедельника»: держать дистанцию с учениками. Никакого панибратства, никакой дружбы[13]! Всё должно быть в пределах устава: учитель – ученик – школа.

С физикой у меня проблем не было. Хотя я эту науку мало любил. Математика без тригонометрии – вот моя душа. В физике решение большинства задач сводилось к подстановке нужной формулы. Там было мало логики, если не брать кинематику и динамику. Галуст Нерсесович как-то говорил маме: «Саша более способный, чем Ася, но он ленивый, его способности не раскрываются». Да, я могу подтвердить эти слова. Сама моя жизнь подтвердила это. Я всегда бежал к конформизму, к удобству, легкости. И всегда разменивал престиж и продвижение на удовольствие и развлечение. А тот постыдный случай, когда я списал с Асиной тетради решение очень сложной задачи и, единственный в классе, «решивший» её, выдал за своё! Это подробно описано во фрагменте о Жене Фандунц в «Альбоме выпускника – 72. Школьники».

На торцевой стене дома 12 проспекта Ленина, где жил я, красовалась табличка: «В этом здании живёт Герой Советского Союза Вардумян…» Инициалов не помню. Это был родной брат нашего класрука. Он жил в дальних подъездах, в пятом или шестом, я его не знал, не видел и не запомнил. А вот брат Героя – Галуст Нерсесович был настоящим Народным учителем, звание, которое не нуждается в грамоте Президиума Верховного Совета. Я думаю, любой выпускник нашей школы это подтвердит.

Софья Рубеновна была в числе самых авторитетных учителей школы. И хоть её фотографии нет в моём альбоме, как педагог она сыграла в моей жизни важную роль. Главное в преподавании предмета – это умение заинтересовать, умение вести открытый и скрытый диалог, умение быть искренней. Вот подтверждение моим словам. Я писал грамотно ещё с младших классов. Кроме нескольких грамот, у меня в домашнем книжном шкафу есть третий том собрания сочинений Льва Кассиля с записью на форзаце[14]: «Саше Мурадяну, ученику IV б класса за участие в городском конкурсе «Кто пишет грамотно», III место».

Итак, я писал грамотно, но чтение книг было для меня тяжелой обузой. Я доставал из папиного книжного шкафа два громадных тома – «Войну и мир» и «Тихий Дон», прикидывал их на вес и думал, неужели столько можно прочитать? Чтение было для меня тяжкой необходимостью. У меня не было любимых писателей и книг. Но был сильно развитый дух противоречия. Поэтому я назло прочитал то, что в школе традиционно не любят: «Мертвые души» Гоголя и «Преступление и наказание» Достоевского. На сочинениях я всегда выбирал только свободную тему, благо, Софья Рубеновна всегда одну из трёх тем оставляла свободной. Однажды в десятом классе, она высказала свою неудовлетворенность однообразными куцыми списанными сочинениями по литературе. А после паузы добавила: «Только Мурадян пишет искренние творческие сочинения, с размышлениями и анализом». Я ликовал в душе! Потому что это было правдой. В другой раз я писал «Образ Раскольникова». Не помню, как именно я раскрывал образ Родиона Романовича, но заканчивал я свой опус словами: «На месте Раскольникова я поступил бы так же!». Софья Рубеновна приписала на полях: «Убил бы человека?» и поставила тройку. Надо сказать, что я только после этого серьезно задумался над романом. Мне казалось, раз главный герой, значит прав. Глупо, но я так мыслил.

Вероника Никандровна преподавала нам математику с пятого класса, то есть алгебру, геометрию, тригонометрию. Арифметику мы учили с Лаурой Грантовной, интересной тётей-пышкой с тонким голоском.

Лучшей математичкой нашей школы считалась Светлана Егишевна, но я прошагал школу мимо неё. Все эти табели об учительских рангах, суета, чтобы выгадать хорошего педагога – это удел родителей, их постоянные разговоры, оценки, осуждения или похвала. Ученик сам не способен понять, насколько качественно преподан материал. Конечно, в вопросах подготовки к высшему образованию имели значения тематические кружки, дополнительные занятия, уже в наше время набирало обороты репетиторство, некоторые учителя вели дополнительные группы для поступления в вуз. Но я, к счастью, учился в то хорошее время, когда объема школьной программы было достаточно, чтобы сдать экзамены в институт хотя бы на четвёрку.