Чтение онлайн

Асламазян Камо женился на Алековой Армине, Бригитте, девушке из нашего класса, в которую был влюблён и Лувра, и я. Эта тема освещена подробно в другой сфере моих мемуаров.

Игитян Гагик, Игит, невысокий мальчик, на школьной фотографии он стоял на левом фланге после меня. Парень он был тихий, но время от времени отличался вбрасыванием метких коротких шуток. Он жил на Ленина, 14. Иногда я сталкивался с ним в заднем дворе. Однажды я увидел у него в руках степлер (тогда и слова такого не было, говорили сшиватель). Это был первый степлер, виденный мною. Гагик сгибал листик из блокнота и скреплял скобой. Я изнывал от зависти. Моя любовь и тяга ко всему канцелярскому – одна из главных страстей моей жизни.

Игит учился весьма средне, но в наш политехнический поступил, стал инженером-строителем и подвизался на Кироваканских стройках. Уже будучи врачом, мне как-то понадобилась краска для пола табачного цвета, я обратился к Гагику, и он обменял мои банки с красной краской на нужные мне, взяв их со стройки. Вот, собственно, и всё, что вспомнилось о Гагике Игитяне.

Алхазян Арутюн, Алхаз, был парнем «В» класса и числился вместе с Алековой Армине в передовиках учёбы, был весьма амбициозным и, соответственно, состязался с нами в негласном соревновании «кто лучше». Говоря «с нами», я имею в виду нашу команду «Б» класса, свалившихся им на головы и задававших тон и в учёбе, и в спорте, и в культмассовых мероприятиях. Алхаз был светлорусым голубоглазым рослым армянином, с крупным свисающим носом. Он был дружен с Игитом, в отношениях же с остальными был ровен, в пределах школьных занятий.

На литературе, бывало, мы читали у доски стихотворения наизусть. Показывать какую-то интонационную декламацию, проявлять отношение к содержанию стиха или другие эмоции, короче, читать «с выражением» в школе как-то не принято, это явный выпендреж, и мало кто так делал. А тут Алхазу привелось читать «О доблестях, о подвигах, о славе…» Блока. Стихотворение о том, что от лирического героя ушла любимая. Алхаз эти стихи прочитал так задушевно, что на словах «… Не знаю, где приют своей гордыне Ты, милая, ты, нежная, нашла…», у меня прошла с ног до головы волна эмоциональной дрожи.

Примерно в это же время в моей жизни появилась, или правильнее будет сказать, промелькнула Оля Аветисян, девочка из восьмого класса. Я сейчас не помню, как наши пути могли сойтись. Оля говорила, что пишет стихи, что дружит с Арутиком (так она называла Алхаза). Они жили в одном доме на улице Кирова, в здании старой автостанции. Оля была очень миленькой девочкой, а я был тогда в переходном состоянии, когда Женя Фандунц остывала в сердце, а Армине Алекова ещё не обжигала. Я прозондировал тему Оли у Алхаза, на что он ответил: «Я с ней больше не дружу, если хочешь, возьми её себе». Вот так и сказал: «Если хочешь – возьми».

Оля Аветисян – мимолётность в моей школьной жизни – впоследствии снова появилась и упрочилась в моём большом мире друзей. Она вышла замуж за Гагика Навояна, с которым мы сдружились после института, и который стал свидетелем с моей регистрации.

Алхазян Арутюн окончил Киевский медицинский, стал торакальным хирургом, там и живёт. После школы и института мы коротенько пересекались. Один памятный эпизод я описал в главе о Веронике Никандровне.

Алекова Армине, она же Бригитта, девушка, которую я узнал в девятом классе, а в десятом уже влюбился и молча «страдал».

Почему мы её прозвали Бригиттой, я не помню. Видимо, с целью шифрования, чтобы никто не догадался, о ком идёт речь. Девятый класс, время, когда мы дня не пропускали, чтобы не пойти в кино. Тогда было много детективов, восточногерманских, чехословацких, венгерских, герои носили имена из другой неведомой жизни, Катарина, Сесилия, Лола, Эстер, Хелен, Софи. Оттуда и выбрали, это был коллективный выбор. Мы сами тогда окончательно перешли на клички: Мур, Масео, Фауст, Лувр, Козрь. До сих пор мы при тех именах, дети друзей обращаются ко мне «дядя Мур».

Итак, она средь нас звалась Бригитта, а в школьном журнале значилась под именем Алекова Армине. Она была светлокожей армянкой с каштановым волнистым волосом, голубыми глазами, хрупкой, тонкой, но с большим горбатым носом. Нос был основным препятствием, тормозом раскрытия чувства. Козрь громко подшучивал: «Представляете, ребята, у Мура нос такой, у Армине такой! Какой же нос будет у их ребёнка? Ха-ха-ха!» – и показывал на пальцах, какое носище имело бы наше потомство.

Я бросал томные взгляды на Бригитту, тайно вздыхал. Лувр, ещё один из нашей дружной семерки, сплотившейся в девятом «В», тоже влюбился в неё. Мы стали братьями по неразделённой любви. Я и сейчас не представляю, как тогда могла бы проявляться разделенная любовь. Может, провожания после уроков домой? Нет, это русские традиции, у нас такое не практиковалось. Может, вместе в кино? Без подруг, без друзей – нет, слишком открыто бы заявлялись притязания. А что оставалось? Вот так вздыхать, стараться находиться рядом, обращаться по учебным вопросам (она была девушкой умной, сложные задачки нередко разбирались нами вместе). А ещё, это было время первых классных вечеринок, где можно было сорвать медленный танец. Это было время, когда на смену твисту пришёл шейк, и мы неумело изображали что-то ритмическое, весьма далёкое от хореографии и культуры танца, стыдливо наблюдая друг за дружкой. А ещё были какие-то игры, где были элементы взаимоотношений полов, где нужно было обозначить открыто свою гендерную принадлежность. Например, двое садились на стулья спиной друг к другу, и по неожиданному хлопку ведущего поворачивали головы. Если совпадали стороны – следовал поцелуй, стыдливый чмок в щеку или губы. Если поворачивали в разные стороны – то ли щелбан, то ли пощёчина. Один раз я с Бригиттой попали на стулья, Фауст хлопнул в ладоши – наши головы дружно в одну сторону, и он провозгласил, подражая брату Лоренцо[20]: «Целуйтесь, дети мои!..» В другой раз условия игры были такие: по какой-то случайности выбиралась пара, которая уединялась в отдельной комнате на три минуты. По условиям уединившимся разрешалось всё при взаимной договорённости. И тут мне снова выпала масть, мы с Бригиттой ушли в другую комнату. Но я не представлял, как такое происходит, как надо начать, что сказать, как приблизиться, молчать или попросить разрешения, стоять или присесть на стул? Было столько «не знаю, как», что я никакой инициативы не проявил. Мы, молча, просидели отведенное время и вышли.

Бригитта была умной, способной ученицей, заслуженно числилась в классных лидерах. Она закончила биофак Ереванского университета, вышла замуж за Асламазяна Камо.

У Астхик, фамилию вспомнить не удалось, был большой горбатый нос и серые глаза[21]. В смысле учёбы она была весьма средненькой ученицей, внешностью мало привлекательной. Запомнилась мне только одна деталь, и обратил на неё моё внимание Серёга Татевосян, он же [22]. В десятом классе была вечеринка, видимо, к окончанию занятий, перед экзаменами. В этот день 17-летние парни и девушки, те, кому было уже невтерпеж, понимая окончание учительского надзора и контроля, позволяли себе элементы взрослости: помаду, тени, шиньоны, серьги и т.д. В частности, Астхик сделала себе роскошные локоны и высокую укладку, или нацепила шиньон, я в этом не разбирался тогда, но она преобразилась во взрослую девушку. А юбка у неё в тот день была выше колен на целую ладонь и открывала ядрёные девичьи бедра. Плюс босоножки на каблучке, – вот вам и школьная девичья сексапильность в натуре. Серёга, маленький, юркий, шебутной, носился туда-сюда, периодически подкидывая нам как особенную новость: «Ребята, видали, какая сегодня Астхик красивая! Какие у неё ляжки![23]»

Серёга Татевосян отстал от своих одноклассников «В» класса, но был дружен с ними и появлялся периодически на каких-то праздничных мероприятиях. То есть, он персонаж «Школьного двора», но в контексте удобнее обрисовать его несколькими штрихами здесь. не отличался успеваемостью, троечник, рыжий с веснушками башибузук[24], с чрезмерной гибкостью суставов (он разгибал кисть другой ладонью так, что тыльной стороной пальцев касался предплечья). До десятого класса он был маленьким птенчиком, просто задержался в росте. После школы он вымахал выше меня. Его любили в классе как маленького шкодливого малыша. Армаганян Гоар, я видел, обнимала Серёгу, усадив на колени и прижимая его голову по-матерински плотно к своей груди. Этого я не мог не запомнить, потому что в том возрасте прижаться щекой или ладонью к девичьей груди было пределом мечтаний.

Сергей Татевосян появился в моей жизни позже ещё раз, больше косвенно, в виде визитов его жены на рентген с травмами ребер, рук, спины. Как она стыдливо признавалась мне, муж отрабатывал на ней приёмы карате, видимо, киокушинкай[25].

Позже я видел иногда Серёгу уже в военной форме, он пошёл служить в национальную армию, ему, видимо, это нравилось, эта беспечность служивого, казарменное мужское общение, автоматы, простое разделение всего большого мира на свой-чужой, прав-не прав, сильный-слабый. Есть люди, склонные к войне, к её простоте и грубости, не способные к тихому семейному счастью и почитанию женщины. Мне кажется, был из таких.

Джулакян Роберт, он же Робсон, хороший парень «В» класса, и ничего, кроме этой характеристики к нему не добавить. Робсон дружил со Щиткой и Атоевым Андреем, жил в доме на Шаумяна, построенном позже всех остальных и замкнувшим каре[26] нашего большого двора из пяти зданий. Учёбой Робсон не блистал, немного бренчал на гитаре.

Не знаю его жизненного пути, но, когда после института я вернулся врачом в родной город, Робсон работал на станкостроительном заводе. В какой-то момент моей жизни я собирался освоить ремесло ювелира и начал собирать – набор необходимых инструментов. Робсон по моей просьбе сделал мне вальцы. Потом землетрясение разрушило полгорода и раскидало нас по миру. А недавно, в 2016-ом, когда я приехал в отпуск в родной Кировакан, в магазине спортивной одежды меня окликнул громкий баритон: «Мурадян Александр Арамович!» Из глубины торгового зала навстречу мне шёл и широко улыбался мой одноклассник Робсон, Роберт Джулакян, хороший парень.