Чтение онлайн

– Я хочу позаботиться о том, чтобы все было сделано по-человечески. Надеюсь, Милинду похоронят на нашем фамильном кладбище?

Витольд почувствовал холодную, его самого удивившую злость. Милая барышня-институтка приехала к непутевому братцу, наставить его на путь истинный и попутно не дать в обиду нежно любимую мачеху.

– Могила рядом с отцом уже занята. Нашей матерью, если ты вдруг ее помнишь.

Губы Кристабел дернулись, уголки поехали вниз.

– Не думаю, что мама будет лепить папе пощечины в раю.

– Эта женщина не будет лежать рядом с моей матерью.

– Ее звали Милинда! Ми-лин-да! У нее было имя, она любила папу.

– Я сказал.

"Эту женщину не звали Милинда, ее звали как-то иначе, она болела порфирией, она втянула отца в какие-то дела, из-за которых их обоих в конце концов и убили. И как я должен ее после этого любить?"

Витольд сознательно подогревал собственную злость. Так он, во всяком случае, чувствовал себя более живым, чем пару часов назад, когда винил во всем не Милинду, а себя. Он всего лишь выполнял свой долг, когда готовился останавливать толпу на площади и не мог быть с ними в особняке, а она скрывала что-то такое, за что убили и ее, и отца.

– Они состояли в законном браке!

– Мне надоело повторять, там есть место только для одной могилы. Милинду похоронят чуть дальше, не за оградой, не волнуйся.

– Витольд, ты несправедлив сейчас.

– Я старший и я решаю.

Лицо Кристабел застыло:

– Да, конечно. Ты старший - решай. Ты теперь старший и можешь поступать ровно так, как тебе нравится. Любовь, или правда, или справедливость, или чужая боль - такие вещи ведь уже не играют никакой роли. Милинду ты никогда не любил.

– Просто любовь не каждого человека можно приобрести за тряпки!

Витольд прекрасно понимал, что говорит глупость и глупость жестокую, и вообще-то он Милинду, наверное, все же любил, просто как-то сильно по-своему. Но остановиться уже не мог.

– Скажи "за шляпки и тряпки", так будет вернее, - поджала губы Кристабел.
– Беру свои слова назад, Витольд. Ты не Милинду не любил. Ты вообще никогда и никого кроме себя не любил.

– Да мне, пожалуй, стоило бы у тебя поучиться!

Кристабел окатила его презрительным взглядом с вершины лестницы:

– Да, пожалуй. Через семь месяцев у тебя будет племянник. Его аист принесет.

– Что?!

– Что слышал. Но аист пока улетел и, к тому же, повенчан с другой аистихой. Знаешь, Витольд, аисты летают, а женщинам как-то с этим надо жить. Сомневаюсь, что ты помнишь своих великих любовей по три за месяц по именам, а у меня будет ребенок и аборта я не сделаю, скорее от титула откажусь, раз уж ты такой сторонник светских приличий! Не волнуйся, у меня хватит ума или сменить имя, или очень надолго уехать в провинцию. Никаких проблем я тебе не доставлю. Можешь поучиться у меня любить. А Милинду ты похоронишь рядом с отцом, по другую сторону от мамы. Расширите ограду, в конце концов.

Витольд стоял, как придавленный этой новостью. Если бы Милинда осталась жива, она подсказала бы какое-то решение. Обращаться с таким вопросом к бабушке точно не стоило - вот уж тут инфаркт был бы практически гарантирован.

– Крис, ты ведь пошутила?

– Нет. А ты похоронишь их, как я сказала. Ты же не хочешь, чтобы эта история попала в газеты.

– Тебя просто выполощут в грязи, - пробормотал Витольд.

Кристабел пожала плечами:

– А мне что? Ты старший, там будет твоя фамилия.

И исчезла в коридоре второго этажа.

Витольд опустился в кресло, щедро плеснул себе коньяка и задумался. Думал бокала три. А к полуночи решился.

***

Сказать, что Зондэр пребывала в отвратительном настроении, значило не сказать ничего. Она уже четвертый день безвылазно сидела в своей квартире, передвигаясь по ней исключительно с тростью, и, кроме доктора, визитом за это время ее почтила только Магда. Магда была в своем духе и, конечно, пересказала события на набережной, о которых Зондэр уже знала из газет. Психопатка, едва не отстрелившая ей ступню, внезапно оказалась благородной и святой только потому, что поймала шальную пулю. Вот уж воистину показатель профессионализма для офицера.

Магда, конечно, задеть Зондэр не хотела. Она принесла шоколад, шум, новости. Оказывается, газеты неточны, и нет, Ингрейна не умерла, ей сделали очень долгую и сложную операцию, Маэрлинг даже сказал, что она разговаривала после нее. И вот тут Зондэр сама поразилась, насколько ее вывело из себя упоминание Маэрлинга в таком контексте. С Ингрейной он, значит, в госпитале сидел, а к ней зайти времени не нашел. Она быстро перевела тему и вроде бы даже мило поболтала с Магдой - у той хватило то ли доброты, то ли ума не упоминать, что поведение Зондэр в момент получения приказа безупречным не выглядело. Версия осталась прежней, ровно той, что озвучил Витольд, еще в тот проклятый день оттащивший ее в госпиталь - Зондэр забыла поставить пистолет на предохранитель. Витольд предлагал сказать, что на предохранитель пистолет забыл поставить он, но Зондэр отказалась, понимая, что разбирательство ей нужно в последнюю очередь.

Прошло еще два дня, когда ныла нога, шалили нервы, а проклятый виконт, раньше почти в открытую лезший ей на глаза, так и не изволил появиться. Видимо, дневал и ночевал у палаты новоявленной героини. Что в общем выглядело ожидаемо, но от этого почему-то не менее обидно. За газетами Зондэр больше не спускалась, только один раз доковыляла до соседей сверху и зачем-то наорала на художников и муз за шум в одиннадцать вечера, который якобы мешал ей спать. Беда была в том, что мешал ей спать не шум, а проклятый виконт, не идущий из головы. Подлая золотоволосая змея.

А творцы и музы без единого возражения стали вести себя тихо, как мыши, но про ее дела и самочувствие не спросили. Зондэр оказалась в очередной раз поставлена перед тем фактом, что ее уважают, может быть - побаиваются, но точно не любят.

Злость нордэны тлела медленно-медленно, как бикфордов шнур, но готова была взорваться от малейшего повода. Повод позвонил в дверь на пятый день, в час пополудни.

На лестничной клетке стоял одетый в гражданское пальто Маэрлинг и словно пытался спрятаться за огромным, какой бы не во всякое ведро поместился, букетом синих роз. В полутьме подъезда его лицо казалось особенно бледным, а тени под глазами - особенно глубокими.

"Насиделся с национальной героиней, натаскался по бардакам, переутомился и пришел за великой любовью? Ну заходи, мразь, я сейчас тебе покажу такую великую любовь, что еще на неделю в загул уйдешь", - злость Зондэр перестала искрить и вдруг стала очень холодной, спокойной, рассудочной, как в день единственной в ее жизни дуэли. Она могла тогда выстрелить в воздух, в сущности, повод был пустяковый и секунданты уговаривали девушек помириться. Дураки они оказались, следовало не уговаривать, а сразу звать жандармов: как будто можно заставить разойтись миром двух самоуверенных двадцатилетних девиц, изысканно наговоривших друг другу гадостей на глазах симпатичного представителя противоположного полу. Система жизненных принципов Зондэр - наверное, окружающим она показалась бы громоздкой, неудобоваримой и полной противоречий - говорила ей, что Ингвин перешла черту и должна понести наказание. Они обе могли легко выстрелить в воздух, а потом поехать и выпить игристого, наверное, и Ингвин так подумала, потому что чуть-чуть промедлила, вскидывая пистолет. А Зондэр без долгих сантиментов выстрелила ей в голову. С тридцати шагов, конечно, промазала, но правую руку обидчице раздробила страшно. Больше эта белокурая ласточка в белом же платье на балах не летала.