Чтение онлайн

Вспомнила, как приехали они с Эдькой в лагерь. Вертолет выдался попутный. В экспедиции задержались всего часа на два, пока Эдька оформлял поступление на работу и получал спецовку. Потом летели над тайгой. Внизу разворачивалась панорама из множества голубых речек, скалистых обрывов, зеленовато-желтого ковра тайги. Эдька не отрывался взглядом от иллюминатора. Потом, когда они уже прилетели и он представлялся Коленькову, тот, приняв от него отделкадровскую бумажку, сказал:

— Ну-ка, садись… Знаешь, куда прилетел?

— На трассу.

— Значит, не знаешь. По трассе ты в вагоне проедешься когда-нибудь. А в данный момент ты прибыл в район будущего Ургало-Селемджинского территориального комплекса. Вот гляди… Здесь пройдет дорога, которую мы сейчас прорабатываем. Вот тут речки, главная из которых Бурея… Места сложнейшие… Тайга, болота… Чтобы вертолету сесть, надо крепко повертеться над тайгой. Сверху вроде площадка что надо, хоть в футбол играй, а сядешь — сразу ух в болото — и все… Были тут случаи… И в кино тут не снимают. Одного американца сюда лет двадцать назад привезли, он поглядел и говорит: готов свою шляпу съесть, если вам, русским, удастся тут дорогу проложить. Жаль, адресочка его не знаю, а то глянул бы потом, как он шляпу свою жевать будет. А кроме того, тут столько рек, что их никто и знать не знает по названиям. Вроде ручеек, а глянешь по потоку, так река… Жить здесь будешь трудно. Скажу прямо, и несчастья здесь случаются. Изыскатель в лодке спускается по течению или на плоту… Хоп, камень. Все. Потому что берега здесь каменистые, высокие, а стремнина везде… Температура низкая. Курорта тут не будет, хлопец. Поимей это в виду. Если сомнения есть, вот тебе твоя бумага — и вертолет еще не улетел.

Эдька кривовато усмехнулся:

— Не собираюсь пока.

— Та-ак… — продолжал Коленьков. — Это уже лучше. У нас тут как в медицинской науке по новорожденным: главные даты все на тройку. Три дня прожил — живешь на свете, три месяца — уже кое-что знаешь, три года — кое-что умеешь. Вот через три года у меня с тобой беседа и пройдет. Тогда я тебе скажу, что ты за человек. А пока ты для меня абитуриент. Знаешь, как в институте перед вступительными экзаменами. Может быть, ты в будущем министром станешь, а может, деру дашь через неделю. Так что давай, хлопец, глядеть будем друг на друга. А сейчас я тебе расскажу, что такое будет здесь, скажем, через десяток лет. Ну, через два-три года тут пойдут строители. По самым нашим следам. Вот ты на своем тракторе пробьешь дорожку, а эту твою дорожку уже с пилами народ расширять будет. Уже просека, значит. Поначалу одна колея. Потом пойдет другая. Рядом — дорога. Асфальт или плиты бетонные. Одностороннее движение. На «Жигулях» своих ты одним духом по этим местам проскочишь… Станции техобслуживания, гостиницы для проезжающих. Маршрут Москва — Советская Гавань… автотурист товарищ… м-м-м-м… Как тебя… Рокотов? На базе Буреинских угольных месторождений и близкой хинганской железной руды будут тут настроены такие заводы! И города пойдут. И очень даже может случиться, что твоим, скажем, именем тут город назовут. Да… А чем плохо звучит… как тебя там… город Рокотов. Ну, я себе, как минимум, село обеспечил. Село Коленьково… Ничего? И на город могу махнуть, хотя и не так благозвучно получается. Дальше что мы имеем? Уже сейчас здесь есть открытые залежи цветных металлов, фосфоритов… А древесины сколько первосортной? В общем, скоро тут такое будет… И ты когда-нибудь скажешь с полным правом: я тоже эту историю делал. Вот для каких дел мы с тобою и с Лидией Алексеевной в этих пока что богом призабытых краях. А завтра я тебе покажу место, где совершенно точно мост через реку будет. А раз мост, так наверняка и станция. Пока что мы ее не закладываем, не положена она здесь, но потом, когда время придет и тайгу всю обротаем, тут самое место для станции. Все как заведено.

Эдька переминался с ноги на ногу, стоя перед Коленьковым, и начальник партии заметил это наконец. Прервав на полуслове свой рассказ, он сказал хмуро:

— Иди вон в ту палатку… Там есть Котенок… Макар Евграфович. Он у нас тут за механика. Скажи ему, чтобы определил тебя с техникой. И жить с ним вместе будешь. И еще вот что, у нас тут по части выпивки заведено так: узнаю про бутылку — пеняй на себя. Запись со статьей в книжку трудовую и, как говорят, без выходного пособия. Все.

Эдька ушел, а Коленьков сказал стоявшей рядом Лиде:

— Сбежит через две недели. Вспомните мое слово. В глазах тоска. Не то увидел, что хотел. Романтики маловато оказалось. Кстати, где вы этого хлопца подцепили?

— Это мой племянник, — сердито сказала Лида, и Коленьков вдруг побурел щеками, насколько возможно было изменить цвет его продубленной всеми ветрами физиономии. А Лида, словно мстя ему за злые слова об Эдьке, добавила: — Вы тут, я вижу, совсем хорошо живете… Стыдно. Бороду запустили. Как золотоискатель какой… Вроде ленского старателя. Не знала бы — ни за что не приняла бы за инженера, за начальника партии. Хоть бы о подчиненных подумали.

Коленьков сердито сопел, глядя в сторону, и ухо его было совсем багровым. Лида с трудом удержалась от того, чтобы не напомнить ему совершенно дикую выходку с письмом, отправленным ей домой, хотя ему было прекрасно известно, что это письмо не застанет ее в Москве, и вообще — в нем не было никаких срочных дел, о которых обязательно надо было сообщать. И что все это мальчишеские штучки, которые не идут сорокатрехлетнему человеку, руководителю и так далее. Довольствовалась тем, что через десять минут увидела Коленькова, гримасничающего перед зеркалом возле умывальника. Борода, видимо, была жесткая, и начальник партии с трудом ее соскабливал бритвой. А потом Он, облившись «Шипром», начал ругаться на Котенка, в подражание начальству запустившего тощую жуирскую бороденку, и тот тоже начал бриться, ворча вполголоса насчет всяких-разных капризов уважаемого товарища Коленькова, который и сам не знает, что ему нравится, потому что утром хвалится бородой, а вечером ругает товарищей за то, что потеряли человеческий облик.

В первый же день после приезда Лида написала письмо Игорю. Было оно сумбурным, в нем перемежались обвинения в его адрес за сказанное на прощанье и признание в том, что она скучает о нем. В конце она написала: «Ты можешь меня ругать за то, что я всегда вдалеке от семьи, что дочка живет без матери, что ты много лет сам себе стираешь рубашки… Может быть, ты и прав. Зато у нас есть встречи после разлуки — и это прекрасно, это, кстати, уже недоступно многим из наших ровесников. Каждый раз, когда я вижу тебя, ты меня раздражаешь своей неприспособленностью к жизни, и тогда я думаю: вот его бы в партию, в тайгу, где человек должен уметь многое, чтобы выжить. А когда уезжаю от тебя — то кляну свой характер за те минуты боли, которые тебе доставила. Наверное, все-таки ты у меня самый лучший, потому что столько лет безропотно несешь свой крест и молчишь. А ведь если б ты когда-нибудь твердо, по-мужски сказал мне: «Все, достаточно. Никуда ты больше не поедешь». Я, наверное, изумилась бы. И наверняка подчинилась. Потому что каждая женщина мечтает о том, чтобы кто-то решал за нее ее судьбу. Даже самая сильная женщина…»

Она представила себе, как Игорь читает ее письмо, будто воочию увидела его напряженное лицо, руку, вдруг потянувшуюся к сигаретной пачке, и написала своим угловатым твердым почерком: «И все же, мне кажется, что ты интеллигент до мозга костей… Ты все прекрасно понимаешь, но заставить тебя поступить вопреки твоим канонам — это невозможно. А жаль…»

Потом она переписала письмо, медленно запечатала конверт. Положила его перед собой и долго сидела, поглядывая в начинавшее темнеть сумеречное окно палатки. Она хотела, чтобы Игорь получил ее письмо как можно скорее, чтобы написал ответ, но знала, что навряд ли решится отправить свое послание, а значит, и ответа ждать нет смысла. Она тихо поплакала, склонившись над письмом, совсем по-бабьи, хотя всей своей натурой презирала традиционную женскую слабость и с детства мечтала о том, что было бы, если б она родилась мужчиной? Иногда ей хотелось бросить все и помчаться в Москву, потому что годы бегут, а в жизни виделось не так уж много тихого и благоустроенного, хотя для этого все есть. И боялась признаться себе, что устала уже от бесконечных таежных шатаний.

И думалось ей, что осталось подождать совсем немного… Вот уже июль догулял свои деньки. Покатился август. Еще сентябрь и октябрь. Два месяца. К седьмому ноября будет она в экспедиции. Там месячишко на обработку материалов — и домой. Домой, в Москву. И все. Потом она пойдет к Любавину и напомнит о его обещании. И муж будет ужасно рад тому, что они теперь вместе.

Вспомнилось прощание с Володей. Прогуливались они по перрону славгородского вокзала… Вот-вот должен был подойти поезд на Москву. Игорь мирно разговаривал с Николаем. Эдька маршировал вдоль киосков, закупая все, что подвернется: пирожки, конфеты, свежие журналы. Дорога казалась ему длинной до бесконечности. А Володя вдруг сказал:

Ты вот что, сестренка… Я не ханжа, но если я узнаю, что у тебя там, в тайге, есть кто-то… смотри. Понимаешь, твоего мужа просто подло обманывать.

Эдька уже привык к тому, что ему фатально не везет. Еще в детстве ему больше всех его сверстников перепадало в драках. И не потому, что был слабым среди товарищей, нет. Просто характер его всегда вызывал у людей, с которыми он общался, вечное к нему недоброжелательство. То ли упрямство его непоколебимо, то ли еще что? Потом в институте его не очень любили в группе, хотя злого никому никогда не делал. Может быть, за замкнутость, за нежелание принимать участие в общих затеях. А может быть, за то, что с презрением глядел на гениев, вечерами встречавших собеседника в общежитских коридорах и требовавших выслушать только что рожденные «совершенно потрясающие стихи».

Он хотел либо все, либо ничего. И когда на семинаре Петр Дмитриевич сказал при всех, что проза его совершенно ординарна, более того, на его взгляд, вторична в чем-то, Эдька принял решение, уже давно зревшее в нем. К черту эту институтскую жвачку. Он уйдет и напишет свою книгу. Он знает, что это за книга и о ком. У Горького не было высшего образования, и он прекрасно без него обходился.

И вообще, все было решено давно. Он ждал только повода. И уход его был эффектным. Никто в группе не ожидал такого поворота. Вот уж разговоров будет первого сентября. Хотел бы послушать.