Чтение онлайн

И Дорошин представил себе, что почерк у него такой же большой и угловатый, как он сам, и обязательно обстоятельный до тупости, потому что он принадлежит к той породе, которая лишена воображения и выражает формулировки полностью, не оставляя людям возможности проявить себя в домысливании. Таких людей Дорошин не уважал, потому что они не могут удивить мир ни блеском мысли, ни поступком с сумасшедшинкой. Они рациональны как велосипед, где все правильно и нет ничего лишнего.

И, утешив себя этой мыслью и проникнувшись величайшим презрением к узкой и кривоватой спине доктора, Дорошин закрыл глаза. Правда, выдержал недолго, минут пять, потому что вертелся у него на языке вопрос, который в конце концов и задал он:

— Что ж вы, доктор, при вашем-то старании, а дальше нынешнего поста не пошли? Как понимать, бездарность или что еще?

А спина доктора была неподвижна, и затылок его в венчике седых волос с уютной плешью был совершенно бесстрастен.

— Буквоеды… Рабы инструкций… Представители пещерной медицины… — негромко выбрасывал злые слова Дорошин, полагая, что Косолапов не выдержит наконец. Живой же человек и самолюбивый.

А тот молчал. Потом повернулся и неожиданно добродушно сказал:

— У меня случай был… Артист как-то к нам приезжал… В кино снимался… Да, а тут приступ. Ничего особенного, спазм сосуда функциональный… Да-а-а, но полежать было необходимо часок-другой. Лежит, значит, он и просит меня: «Доктор, меня зрители ждут… Люди, понимаете?» Я молчу. А он мне опять: «Ну совесть у вас есть? Билеты все проданы. В первый раз-за последнюю неделю». Молчу. Ну он затих вроде. Потом меня позвали в соседнюю палату, слышу, он по телефону кричит кому-то: «Толя, выручай меня отсюда…

Здесь какой-то тип меня стережет… Я боюсь, что попал не в больницу, а в сумасшедший дом… И бумаги мои прихвати, а то не поверят, что я — это я…» А тот, видимо, ему советует, как продержаться до его приезда. Прихожу я, делаю вид, что не слышал ничего, а мой артист начинает вдруг мне совершенно диким голосом без всякого слуха петь популярные песни, которые когда-то пел в фильмах. Одну за одной, и глядит на меня эдак затравленно… Уж что он только мне не пел! Весь свой репертуар. А потом вдруг врываются в кабинет четверо мужчин и сразу ко мне с документами: так и так, отпустите товарища, он лауреат, его вся страна знает и так далее. И документы в нос суют. И с его портретом афиши. А артист боком-боком — и к двери. А я за ним следом выхожу и говорю: «Что ж вы так, в кино вы песни очень красивые пели а тут, ну, прямо скажем, бездарно». А его администратор мне и поясняет: «Так в кино же не он пел. Он только рот раскрывал, потому что при записи этих песен, когда звук накладывается, он ревет в студии так, что все уши затыкают». Слуха у человека нет, а он все в музыкальных фильмах играет. Вот такой случай был у меня.

Дорошин тихо посмеялся. Нет, не прост доктор Косолапое. Рассказик что надо.

— Воевали? — спросил он.

— Воевал. С третьего дня войны до мая сорок пятого.

— Что ж в жизни промашку допустили?

— Не считаю… — Косолапое повернулся к нему резко, прямо со стулом. — Не считаю, что промашка имеет место… Работаю, люди уважают, дело знаю и люблю. Сыт, одет, ухожен. Все.

— Счастливы, значит?

— Совершенно. Много лет был в каторге… Да-да, не преувеличиваю. Моя бывшая жена рассуждала очень логично: «Чем старше козел, тем легче домой дорогу находит». Да… Так вот, мой дорогой Павел Никифорович, все было: и семья, и дети, и достаток, а счастья не было. Как в общежитии. Чужие люди приходят домой, и им нет дела до соседа. По-дежурному обсуждают проблемы, причем каждый норовит другого ущемить… Скандалы, крик. И дожил бы до гроба в неведении, если б не Нюрочка… Она сестрой у меня в госпитале была. Скромная, тихая. Оказывается, меня еще тогда любила. А я красотой считал тогда другое… Клюнул по молодости на фотогеничность. Потом каялся. Встретились мы с ней, она за фронтовика тоже вышла замуж, двадцать с лишним лет ухаживала за ним, без ноги он пришел с фронта. Детей у них не было. Схоронила мужа и работала в Славгороде в больнице. Поговорили мы, и понял я, что жил глупо, по-темному, потому что в жизни ценно одно: плечо, которое рядом с тобой в беде, вот что мы видеть в наших близких должны. А коли его нет, так чего ж терпеть-то? Чего?

Дорошин вспомнил, как познакомился с женой своей. Тоже фронт, вылет за вылетом, а морозы страшные, пурга. Однажды, после отдыха в душной землянке, где жили летчики, вышел на улицу. Прошел к самолету. Видит, под крылом сидит девчушка-оружейница и возится с пулеметом. Холодина, смазка замерзает, а она голыми ручонками… И плачет тихонько. Оказывается, она ему к завтрашнему дню неисправность ликвидирует. Он после полета пожаловался инженеру, что один из пулеметов заедает… Это и была Оля. А он-то и не знал, что она его самолет вот уже второй месяц обслуживает, а инженер ей, по его жалобе, нагоняй закатил. Так и познакомились.

— Да, дела, — сказал Дорошин. — Дела… Лет-то вам сколько?

— Шестьдесят четыре… На годок младше вас.

— В одно, значит, время росли?

— Выходит.

— А не поздновато ли с тетрадочками? Может, о другом о чем, а?

Косолапое глянул на него то ли с насмешкой, то ли с любопытством. Не мог определить Дорошин.

— А я ведь не диссертации пишу, Это чепуха, мишура… Когда я уйду с работы, я не смогу… Вот и хочу, чтобы не уходить подольше. Чтоб молодые на пятки не наступали. Оперирую даже… Не так давно начал. Шуму было в облздраве… А я им бумагу показал о том, что еще тридцать лет назад оперировал не в кабинетах, а в палатках. Комиссия была тут у меня… Документы изучали. Требовали свидетельств. В Харьков в клинику посылали на зверюшках экзамен сдавать.

— И сдали?

— Сдал. А сейчас давайте часок передышки в разговорах. Вам больше нельзя. Все.

Дорошин прикрыл глаза. Спорить с Косолаповым не хотелось. Подумал о том, что психология таких людей для него непонятна. Как можно удовлетворяться минимумом, если чувствуешь, что можешь сделать больше? И посты, и диссертации — это возможности, это свобода твоего решения, это, наконец, материальные факторы. А может быть, доктор юродствует? Неудачники любят юродствовать, им нужна теоретическая выкладка для объяснения своих ошибок.

Вчера у его постели сидела жена. Долго сидела, положив ладонь на его лоб. По опыту многих лет совместной жизни знал он, что ей нужно о чем-то с ним поговорить. И он терпеливо ждал.

— Паша, я вот давеча с Володей говорила. Переживает он за тебя. Каждый раз спрашивает, что нужно. И доктор говорит, что ему часто звонит.

Ох, добрая твоя душа. Всех и вся помирить хочешь. Чтоб мир да покой вокруг, чтоб за твоим столом снова шумно было, как полгода назад. Да только теперь не то, что было. Не то. Другие времена. Мальчишки подросли и сами хотят диктовать. А у него уже не те силы, чтобы наставить их на путь истинный.

— Переживает… — Дорошин усмехнулся ехидненько. — Мне его переживания вот уже в месяц лежания в постели обошлись. Еще как выбираться буду. Я тебе вот что скажу, Оля, чтоб духу его в моем доме не было.

Она закивала головой, соглашаясь, только чтоб он не волновался, а Дорошин лежал и думал о том, что за Володькой пойдет Григорьев, а это будет очень плохо, может развалиться мыслительная, потому что на одном Ряднове не устоит все. А у него, у Дорошина, с времечком плохо. Некогда новых птенцов учить, надо получать с них отдачу, потому что наступит скоро пора закладывать новый карьер — и это будет лучше всяких лекарств, которыми пичкает его доктор Косолапов. И тут-то было бы как раз впору, чтобы стал рядом Володька с его неукротимой энергией и крепкой головой, с его талантом организаторским. Да, видно, не будет уже его рядом, потому что товарищ Рокотов решил идти своим путем, а характер его Дорошин знал отлично.

Сейчас работать стало проще. Нужно «прощупать» площадку — делай заявку в научно-исследовательский институт. Проект нужен — тоже институт есть. Да «все это время. А его Дорошину никогда не хватало. На проект года два-три потребуется, а то и больше. А ждать некогда. И вот возникла мыслительная. Сколько насмешек тайных и в лицо он по поводу ее слышал! И все же в проектный институт «мыслители» выдавали уже готовые разработки. И первый свой карьер, еще в качестве управляющего трестом «Рудстрой», Дорошин делал не по готовому проекту, а по основным наметкам. И хоть шум был после этого солидный — победителя не судили. Пошла руда, и это было главным.