Чтение онлайн

Я не прибегал к таким ухищрениям. Во-первых, получая нормальные отметки, а во-вторых, в семье от меня не ждали многого. Бабушка полагала, что ум и талант проявляют себя через поколение. И поскольку мой отец был чрезвычайно одарён, то на мне «природа отдыхала». Какие бы отметки я ни приносил, меня не хвалили, но и не ругали.

Моя первая двойка не заставила себя ждать: я получил её во втором классе за неожиданный диктант, который с треском провалил. Такого ужаса я не испытывал ещё никогда в жизни. Я плакал и умолял Екатерину Александровну не ставить постыдную оценку в мой дневник, но, увы, тщетно.

Я долго собирался с духом, чтобы признаться бабушке и родителям в своём позоре, и наконец решился, ожидая заслуженного разноса. К моему величайшему удивлению, никакой бурной негативной реакции не последовало, а напротив, мне сказали, что не стоит так сильно переживать и что всё будет хорошо. Но, к сожалению, было слишком поздно: я уже глубоко погряз в ненависти к самому себе. Поэтому я отправился во двор, сел на скамейку, скрестил руки и, упиваясь собственным горем, смотрел, как бегают и играют другие дети. «Ишь, как радуются, – думал я. – Гады!»

Почти каждый день после школы мы с Вовой ходили гулять – то в Таврик, то на площадку во дворе, то просто по улицам. А иногда мы отправлялись в путешествие по крышам. Мы выбирали какое-нибудь здание в районе и поднимались на самый верхний этаж. Чёрные лестницы, которыми до революции пользовалась прислуга, обычно имели выход на чердак, часто не запиравшийся. Отыскав такой, мы выбирались на крышу и, поскольку дома старого Петербурга строились почти вплотную друг к другу, без особых усилий переходили с одной крыши на другую, пока не упирались в перекрёсток.

Наши похождения не были секретом для родителей, но они не придавали большого значения потенциальным опасностям такого хобби. Однажды мы с Вовой забрались на здание напротив моего дома. Оно было высотой метров двадцать – свались мы с этой крыши, нам однозначно была бы крышка. Мы подошли к краю, и я взглянул вниз на наше кухонное окно. Мама возилась у плиты. Я стал кричать и махать ей. Она услышала, выглянула в окно, посмотрела вверх, помахала мне – и снова вернулась к своим делам.

Лишь однажды мы попали в неловкую ситуацию, когда какой-то персонаж с верхнего этажа, устав слушать, как мы с Вовой грохочем у него над головой, поднялся к нам и стал орать, чтобы мы убирались. Когда он ушёл, мы на время затаились, а затем осторожно прокрались к выходу и попытались открыть чердачную дверь. Но злобный дядька запер её изнутри. В соседнем доме чердачная дверь тоже оказалась закрыта. Так мы и бродили по крышам улицы Каляева, пробуя все выходы, пока наконец не нашли незапертый. Этот квест занял у нас несколько часов.

Вскоре к нам с Вовой в этих экспедициях присоединились Саша Лесман и другие мальчишки из класса. Помню одно особенно опасное место, к которому осмеливались приближаться лишь самые отчаянные из нашей компании. Это был отвесный край здания, падение с которого гарантировало трагический финал. Там не было никакого поребрика [5] или ограждения – и тридцать метров высоты. Самые смелые ложились на живот, осторожно подползали к краю, свешивали головы и смотрели вниз.

Мы легко могли убить полдня, слоняясь по дворам, зависая на турниках, катаясь на горках, натыкаясь на старых друзей или заводя новых. Это была советская версия охотника-собирателя из романа Фенимора Купера «Следопыт», полная испытаний и неожиданных радостей. Весь мир был у наших ног, и жизнь в любой момент могла преподнести сюрприз. С одинаковой вероятностью можно было встретить одноклассника, идущего в кино, или гопников из соседнего района. Случайно проходя по парку, где шла игра в войну и команда «наших» уже была набрана, можно было на час-другой стать эсэсовцем или гестаповцем.

Мир вокруг был маленьким и предсказуемым. Зато мы всегда знали, как развлечься.

БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ МОЕЙ жизни между семью и девятью годами прошла в напряжённом ожидании летних Олимпийских игр 1980 года.

И дело было не только в том, что Москва готовилась стать организатором события глобального масштаба. Мой искренний детский энтузиазм был вызван грядущей возможностью увидеть иностранных гостей со всего мира, которые должны были приехать в СССР.

А теперь вообразите бездну моего разочарования, когда почти все страны проигнорировали это мероприятие. В ответ на ввод советских войск в Афганистан шестьдесят пять государств бойкотировали этот всемирный праздник спорта на советской орбите. Из всех стран Западной Европы лишь несколько согласились участвовать под своими национальными флагами, а из всех остальных приехало меньше половины.

Советская идеологическая машина оказалась в затруднительном положении. Она не могла признать, что это реакция на вторжение в Афганистан, потому что тогда бы ей пришлось признать факт самого вторжения. Пропагандисты, надо думать, изрядно попотели, сочиняя разные хитроумные оправдания, почему западные страны не приезжают. Нам говорили, например, что американцы просто хотят навредить Советскому Союзу и саботируют успех Москвы как столицы Олимпиады или что президент Картер затеял всё это с целью спасти свою падающую популярность. С утра до вечера по радио и телевидению нас информировали о том, что бойкот нарушает Олимпийскую хартию, Хельсинские соглашения, Устав ООН и Закон о любительском спорте 1978 года, не говоря уже о Конституции США, поскольку это было ущемлением гражданских прав американских спортсменов. В конце каждого выпуска новостей дикторы торжественно заверяли аудиторию в том, что наперекор всем проискам США московские Игры станут самыми блистательными за всю историю олимпийского движения аж со времён Древней Греции.

Немногочисленные западные спортсмены-ренегаты всё же отважились приехать. Некоторые из них даже выступили на советском телевидении с критикой Белого дома за то, что он в политических целях манипулирует спортсменами, лишая их возможности высоко поднять знамя американского спорта. Такие интервью вызывали у меня крайнее недоумение. Каким же образом, думал я, всем этим людям удалось выехать из своих стран, если их правительства были против их участия в Олимпиаде? Как их вообще выпустили? И как они могут так откровенно критиковать свои правительства и спокойно планировать вернуться к себе домой и не попасть за решётку?

Мой мозг не справлялся с этими вопросами и когнитивно диссонировал.

Советские граждане не могли пересекать границу своей страны без выездной визы, которую выдавали ОВИРы – отделы виз и регистрации. Получение такого разрешения становилось многомесячным процессом и оказывалось возможным лишь после многочисленных проверок биографии, партийных и профсоюзных рекомендаций и личных собеседований. К каждой группе советских туристов-счастливчиков приставлялся обязательный сопровождающий из КГБ, который внимательно следил за тем, чтобы никто не уронил честь – свою и всего Советского Союза. Везунчикам, которым разрешали пересечь границу СССР, нужно было всегда быть начеку: любое неподобающее поведение или малейший намёк на публичное недовольство советским раем – и вам грозило больше никогда никуда не поехать, кроме, возможно, специализированных курортов Сибири и Дальнего Востока.