Чтение онлайн

– Неплохой человек Каганов, да узковато смотрит на некоторые вещи, проворчал Сергей, когда мастер ушел.

– У каждого своя забота. Первое место, которое завоевал цех, у него вот тут сидит, - Зимовец похлопал себя по загривку.
– Его художник в рыцарских латах изобразил, а рыцаря этого на каждой летучке знаешь как драют? Из-под доспехов тех только перья летят! Ощиплют как куренка, снова латы напялят и до следую

щей летучки-вздрючки. Так что ему парашютом голову не забивай пока.

– А тебе?

– Запишусь, запишусь, сказал ведь. Не знаю только, сам-то найдешь ли время для занятий? Спины разогнуть не дадут, учти. Вот, полюбуйся на своего красавца!

Они подошли к закоулку цеха, в котором посредине черной лужи стоял станок Слободкина. Многие его части были снова густо покрыты ржавчиной. Ключ торчал прямо в патроне. Дверца тумбочки висела на одной петле. Слободкин выругался.

– Я же сказал тебе, работенки хоть отбавляй, - Зимовец нарисовал пальцем на ржавчине какую-то замысловатую фигуру.

– Разве о работенке речь? Станок до чего довели!

– Кругом протекает. Крыша продырявлена, - как бы оправдываясь за кого-то, сказал Зимовец.
– Решето, а не железо. Ты же сам знаешь, почти каждую ночь были бомбежки. И так подряд много месяцев. Спасибо, до конца не спалил. И еще хорошо, что теперь чуть потише стало.

Слободкин слушал Зимовца и словно не слышал. Он туго провел намасленной тряпкой по самому ржавому месту суппорта - металл посветлел, в нем отразились голубые квадраты неба.

– Ну, ладно, я потопал, - сказал Зимовец, - в обед увидимся. Кстати, столовка теперь не то, что тогда. Справляется. Город дровец подкинул.

Не успел Слободкин привести в порядок станок, со всех концов цеха потянулись к нему бригадиры с нарядами. На углу каждой бумаги размашистым почерком Баденкова было начертано - срочно...

Слободкин вбил в крышку тумбочки дюймовый гвоздь и на него стал накалывать бланки нарядов, чтобы не сбиться, не напутать чего-нибудь.

Стопка бумаг росла и росла, работа, наоборот, едва двигалась. Резцы то тупились, то вовсе ломались, то никак не хотели закрепляться в нужном положении. Руки за время болезни совсем отвыкли от работы, не желали слушаться, дрожали. Слободкин понял, что с треском проваливается, не справляется с возросшим темпом работы цеха. Шел час за часом, голубые квадраты неба на суппорте давно стали серыми, едва различимыми, а Зимовец все не появлялся. Бригадиры же народ замотанный, с ними не поговоришь, не посоветуешься. Слободкин, привет!, Давай, давай, Слободкин!
– и дальше всяк по своим делам. Каганов тоже как ушел, так больше и не вернулся. Только сквозь шум мотора из глубины цеха иногда доносился до Слободкина пронзительный девичий голос:

– Каганов, к начальнику! Каганова к директору! Срочно в партком Каганова!..

Кажется, никогда в жизни не ждал Слободкин обеда с таким нетерпением, как сегодня. Есть ему вовсе не хотелось, хотя за полдня во рту еще крошки не было. Просто надо было отдышаться, прийти в себя, потом попробовать как-то по-иному организовать свой труд. Даже в десанте, во время изнурительных маршей -бросков не мечтал он об отдыхе так, как сегодня. Там иной раз в болота падал от усталости. На замшелую кочку, как на подушку, головой. Тут посреди нефтяной лужи готов был растянуться и не двигаться. Там командир, бывало, только глазом поведет, силы сами откуда-то являются. Здесь командира рядом не было. Цеховому начальству не до него, а Зимовец пропал без следа - несознательный элемент. Да и что он смыслит, Зимовец, в токарном деле? И Каганов вместе с ним. Посочувствовать только могут, в положение войти. Больше всего на свете он не любил, когда его жалели. Из-за этой жалости он с Кузей один раз чуть не поссорился, с первейшим другом своим по роте. Это случилось, когда никак не мог заставить себя перебороть страх перед первым прыжком, а Кузя полез со своими утешениями. Со всей ротой едва не переругался, когда она, рота, за Кузей вслед поглядела на него слишком сочувственно. Никто не знал тогда, какая злость закипала в сердце Слободкина. В первую очередь на самого себя, разумеется. Какой же он ничтожный, какой прижатый к земле, если любой может покровительственно похлопать его по загривку! И сказать еще при этом что-нибудь вроде - оно конечно...

Сейчас перед непослушным станком он стоял такой жалкий в своей беспомощности! Оставалось только благодарить судьбу, что нет пока свидетелей его позора. Он и благодарил. Земные поклоны отвешивал. Нагнется за вырвавшейся и укатившейся черт ее знает куда деталью, а сам шепчет: Слава тебе, Господи, ни одна живая душа, кажись, не видела. Нагнется за другой, опять про себя

бормочет: Подольше бы вас, чертиков, де было! Не показывайтесь еще хоть часок. Еще полчасика. Еще минутку...

Это так думал Слободкин, но когда за спиной его раздался голос Зимовца, рассердился совсем по-другому:

– Ну, где тебя носит нелегкая столько временим

– Неблагодарная душа. По твоим делам бегал во все концы, а ты...

– По каким еще?

– УДП оформлял. На, держи!
– Зимовец сердито сунул в руку Слободкина пеструю бумажку.

– Что это?..

– УДП, говорю. Усиленное, дополнительное питание. Дали как бывшему фронтовику.

Слободкин повертел перед глазами непонятный листок.

– А у тебя есть это УДП?

– Было, когда чувствовал себя плохо.

– А кто знал про твое самочувствие? Ты, что, жаловался? К врачам ходил?

– Нет, не ходил. Просто подошел ко мне как-то парторг Строганов и говорит: Зимовец, на тебе лица нет.

– Ну, ладно, допустим. Дальше?

– Дальше спрашивает: Фронтовик? Фронтовик, говорю.

– Уже не сходится, - не без ехидства заметил Слободкин.

– Что не сходится?

– По фамилии знает, а что фронтовик, запамятовал? Да и форма на тебе, он же видит.

– Про фронт это он для других сказал. Он фронтовиков всегда в пример ставит.

– И что же, сам взял и выдал тебе УДП?

– Зачем сам? Он мне записку дал в завком, а там уж оформили по всем правилам.

– Но меня он вообще видел одна раз за все время, твой Строганов.

– Но знать о тебе знает. И не вздумай артачиться. . Это же смешно и глупо в конце концов!

Зимовец начал сердиться по-настоящему. Поймав его взгляд, Слободкин отступил:

– А!.. Пусть будет по-твоему. Только с условием.

– С каким еще условием?

– На нас на двоих. Как фронтовику, тебе половину прописываю.

– Немного ли лишних слов вокруг такого пустяка? Если бы ты знал, что это за штука УДП, ты бы, ей-богу, не тратил пороха попусту. Не слышал, как заводские остряки это дело расшифровали?

– Нет, не слышал.

– Умрешь Днем Позже.

– Действительно, остряки!

– С шуткой оно все-таки веселей как-то. Ты сам говорил.

– Это верно. Ну, ладно, идем, отпробуем твоего усиленного. А то мутит даже.

Зимовец был прав. По талону УДП Слободкину плеснули еще один неполный черпак зеленой жижи. Она так густо дымилась, что не успела остыть, пока Слободкин донес миску до стола и разделил порцию надвое.

– Ну вот, а ты отказывался, - заметив, как торопливо Слободкин работает ложкой, сказал Зимовец.

– Ты тоже хвалил УДП не особенно, - ответил ему Слободкин, - а за тобой не угонишься.

– Просто мне в цех надо скорей.

– И мне туда же. Вот и навертываю! Работа после обеда пошла по-иному. Слободкин почувствовал это с первых минут, с первых оборотов патрона. Мотор загудел ровнее, увереннее, приводной ремень вдруг перестал хлопать. Позднее Слободкин узнал, что во время обеденного перерыва ремень починил шорник, но сейчас готов был отнести и это за счет общего улучшения погоды, как назвал он для себя ту обстановку, которую застал на заводе после возвращения из больницы.